Глава 44. Встреча с Вирджинией в баре

Палмер выбрал бар не слишком далеко от того, где он должен был встретиться с Вирджинией. В первые пятнадцать минут Гаусс покончил с одной порцией виски и принялся за вторую. Хмель нисколько не поднял его настроения, заметил Палмер. Он лишь снял оковы, державшие под контролем его жалость к себе. Палмер сидел через стол от немца и удивлялся, как этот человек, который мог гордиться столькими важными начинаниями, умудрялся выглядеть таким несчастным.

— Na,— говорил Гаусс,—Na, na [Здесь: вот так (нем.)]. Все прошло мимо меня, alter Freund [Старый друг (нем.)]. Мне уже за шестьдесят. Далеко за шестьдесят. И та капелька удачи, которая выпала на мою долю, давно исчерпана. Она, du kennst [Знаешь (нем.)], ausgespielt [Исчерпана (нем.)], иссякла, и я вместе с ней.

— Что общего имеет удача с наукой?

— Все. Спросите, что общего имеет удача со всем, что делает человек? Рисует картины? Сочиняет музыку? Строит ракеты? Сделать вовремя — это все, а чтобы успеть сделать вовремя, нужна удача.

— У вас были успехи.— Палмер увидел, что стакан Гаусса пуст, и помахал официанту.

— А кто знает о них? — спросил немец.— Весь мир знает нескольких моих коллег. Кто в мире знает имя Гаусс? Я скажу вам.— Он как-то скрипуче засмеялся. Этот звук резанул Палмеру ухо.— Мое имя очень знаменито в физике. О да, мое имя. Вы слышали о Карле Фридрихе Гауссе? Математике? Основоположнике магнетизма?

— Не уверен, что слышал. Это ваш родственник?

— Все спрашивают меня об этом,— фыркнул Гаусс.— В физике есть единицы, как ом, ватт или ампер. А есть гаусс, мера магнитной силы. Вы, конечно, слышали о гауссе. Это был Карл Фридрих.

— Ваш дед?

— Мой gar nicht [Вовсе нет (нем.)].—Он поднял глаза, так как официант принес третью порцию виски. Гаусс ощетинился.— Вы принесли балантин? — резко спросил он.— Я не могу пить никакого другого виски.

— Это балантин, сэр.

— Ваше счастье.— Гаусс уставился тяжелым взглядом на официанта, поднял свой стакан и сделал глоток.—Sehr gut [Очень хорошо (нем.)],—рявкнул он. Официант удалился. Немец продолжал потягивать виски. Его напряженная поза сменилась расслабленной.— Карл Фридрих Гаусс. Не родственник, вообще никто. Боже мой, как я пытался найти семейные связи с ним. Gar nicht. Можете ли вы представить, что значит для физика быть обремененным подобным именем? То же самое, как для поэта родиться с именем Гёте.— Он нахмурился, и его тонкий нос задрожал.

— Похоже, вам трудно пришлось,— сказал Палмер, взглянув на часы над стойкой. Через двадцать минут он должен отделаться от этого изнывающего от жалости к себе старика.

— Ничто не легко в жизни,— пробормотал Гаусс. Глубокий вздох вырвался из его груди.— С самого начала я неправильно рассчитал время. И удачи не было. И теперь снова я допустил просчёт. Очень большой. Даже больше, чем всегда.

— Понимаю,— сказал Палмер,— вы чувствуете, что на грани открытия, а денег нет.

— Почему? — воскликнул Гаусс.— Почему для фон Брауна всегда есть деньги? Почему для Гаусса никогда?

— Может быть, если бы вы работали непосредственно для правительства...

— Narrischkeit [Глупости (нем.)]. Когда я впервые приехал сюда, правительство взяло меня под свое крыло, огромное, мохнатое крыло, под которым находит убежище так много всякого dreck [Дерьмо (нем.)]. Это было все равно, что жить в канализационной трубе. Нечем дышать. Никаких идей. Никаких дерзаний. Никакого желания двигаться в новых направлениях. Боже мой, я отчаялся. Отчаявшийся, стареющий человек. В физике после тридцати — тридцати пяти вы кончены как новатор. Вдохновенные прозрения больше не посещают вас. Вы заменяете гений опытом и хитростью. Вы подбираете осколки мыслей, собираете по кусочкам частички чужих идей, объедки молодых и делаете что-то свое собственное, очень маленькое. Вас гладят по головке. Ну-ну, alter Hund [Старый пес (нем.)]. Чтобы расстаться с правительственной работой, я ухватился за первое, мало-мальски подходящее предложение и снова допустил просчет. Удача не пришла.

— Я думал, именно ваша группа в Джет-Тех создала все эти новые вещи.

— Игрушки, о которых я говорил?— Немец глотнул виски.— Они неплохие. Но через год их или даже лучшие будут иметь «Дженерал дайнемикс», и «Бэлл», и «Дженерал электрик», и «Юнион карбайд», и «Вестингауз», и все остальные, если они уже сейчас их не имеют. А я сижу здесь с пустыми карманами и не могу написать свое имя пламенем на небесах. В мои годы это унизительно. Это значит деградировать. Я ученый, а не попрошайка. Этот Джет-Тех... Эта штука... приносящая несчастье. Невезение. Никакой удачи.

— Вы честолюбивый человек,— медленно сказал Палмер,— в ваши годы это хороший признак.

— Признак болезни. Она гложет меня изнутри. Почему этот? Почему тот? Почему не Гаусс?

— Может случиться,— предположил Палмер,— вы, гм, создадите что-либо, не требующее крупных денежных сумм. Или же вы можете перейти в другую организацию, уйти из Джет-Тех.

— Чтобы стать старым лакеем? Danke, nein [Спасибо, нет (нем.)]. В Джет-Тех по крайней мере я занимаю большую должность. Король навозной кучи.— Он рассмеялся каким-то дрожащим смехом, его глаза потемнели и на мгновение совсем скрылись под мохнатыми бровями, когда он уставился в стол.—Der Konig von Scheiss [Король навозной кучи (нем.)],—пробормотал он. Его большой тонкогубый рот, до этого перекошенный насмешливой улыбкой, стал ровным и ничего не выражающим.

Палмер помахал официанту, беззвучно выводя губами слово «счет». Маленький немец дотронулся до кольца воды, оставленного стаканом на деревянном столе, и медленно отвел от него линию, похожую на стрелу.

— Некоторые вещи становятся насмешкой, как только они произнесены,— сказал он все еще скучным, тихим голосом, словно обращаясь только к себе и ни к кому больше.— Morgen, die ganze Welt [Завтра, целый мир (нем.)]. Morgen придет для одних, для других никогда. Тут опять надо успеть вовремя. А в наши дни время тоже ausgespielt [Исчерпано (нем.)]. Все ушло. Остался только призрак. Der Konig von Scheiss.

Официант подошел к столу, сложил счет и положил его перед Палмером. Гаусс резко поднял голову.

— Что? Кто вас просил?

— Этот джентльмен,— объяснил официант.

— Я уже должен быть дома,— сказал Палмер.— Уже опаздываю.

— Да.— Гаусс медленно сжался.— Да, конечно. Извините, что задержал вас.

— Не стоит извиняться. Это была моя идея выпить.

— А деньги? Займ?

— Гаусс, вы должны понять...— начал Палмер, но, увидев, что официант все еще стоит рядом, замолчал. Он открыл бумажник и положил двадцатидолларовую бумажку на неразвернутый счет. Он заметил, как глаза Гаусса жадно следили за его движениями. Невероятно, думал Палмер. Абсолютно вне пределов всякого понимания. Этот человек совершенно точно зарабатывал не менее тридцати тысяч долларов в год, если не намного больше. Он был вдовец, детей не имел; вероятно, несет в банк каждый заработанный цент. И все же довел себя до такого состояния воображаемой бедности, что не мог даже контролировать выражение своего лица.

— Все знают,— продолжал Палмер,— что я не против займа, но я не за такой, какой просите вы, а такой, который, я уверен, мог бы быть использован с хорошими результатами. Теперь это дело прошлое, несмотря на то что произошло оно два дня назад; официальное решение было сообщено Джет-Тех сегодня днем, и на этом пока все остановилось. Лумис мог бы вернуться с новым предложением и возобновить переговоры. Я искренне надеюсь, что он это сделает. Вы понимаете? Я хочу, чтобы у вас были деньги. Когда у меня появится хоть какая-нибудь возможность что-то сделать в этом отношении, я сделаю. В настоящее же время ничего больше не может быть сделано... мной.

Гаусс кивнул медленно, устало.

— Я знаю. Лумис говорит мне почти то же самое. Я должен ждать. Со временем деньги будут.

— Он сказал это? Когда?

— Сегодня. И много раз до этого.

— Насколько определенно это звучало? — спросил Палмер.

— Бесконечно определенно. Вы знаете этих финансовых дельцов.— Гаусс заморгал.— Дельцов типа Лумиса, вы понимаете. Вы совершенно другой человек, мой старый друг.

— Лумис уверен, что деньги будут в конце концов?

— В конце концов.— Тонкий рот немца скривился, будто у этих слов был неприятный привкус. Он замолчал.

Палмер встал.

— Гаусс, боюсь, я уже должен двигаться. Было очень приятно поговорить с вами, хотя я и не смог вам помочь.— Он стоял, ожидая, когда старый человек тоже поднимется. Вместо этого Гаусс сидел, навалившись грудью на стол, глаза устремлены на кольцо и стрелу из воды.— Где вы остановились в городе? — продолжал Палмер, надеясь как-то встряхнуть его и вывести из транса.

Гаусс продолжал молчать. Палмер откашлялся. Положение, сообразил он, может скоро выйти из-под его контроля. Теперь он пожалел, что дал Гауссу три порции виски... или же вообще позволил ему пить.

— Гаусс,— спросил он,— вам нехорошо?

Маленький человек заморгал. Взгляд его медленно переместился вверх, на лицо Палмера.

— Я хочу кое-что сказать вам,— произнес он тихим хриплым голосом.— Они меня не посылали. Я притворился, что это они послали. Но они даже не знают об этом. Они и не представляют, что мы знаем друг друга.

— Это была целиком ваша идея?

Гаусс кивнул:

— Пожалуйста.

— Что?

— Сядьте, пожалуйста.

Палмер посмотрел на стенные часы. Через десять минут у него встреча с Вирджинией.

— Только на одну-две минуты,— сказал он, усаживаясь за стол напротив Гаусса.— А потом я действительно должен уйти.

— Конечно,— медленно улыбнулся Гаусс, но не Палмеру, а нарисованному на столе знаку.— Это знак мужчины,— сказал он, дотрагиваясь до него пальцем.— Это также знак железа. А кроме того, планеты Марс. Странно.— Он еще очень долго сидел, улыбаясь и ничего не говоря.

— Гаусс, я спешу.

— Да. Да. Да.— Старый человек, казалось, взял себя в руки.— В моих возможностях,— сказал он гораздо громче,— сделать имя Гаусса более знаменитым, чем когда-либо мог это сделать Карл Фридрих. Они назовут его «тот, другой Гаусс». И когда будут упоминать Гаусса, то это буду я, Гейнц Вальтер Гаусс, du kennst [Знаешь (нем.)].

— Надеюсь, так и будет.

Гаусс покачал головой:

— Na. Na. Вы не очень любите меня, mein alter Freund [Мой старый друг (нем.)]. Ваши слова лишены чувства, потому что вы торопитесь, а я вас задерживаю, nicht wahr? [Не так ли? (нем.)] И вас раздражает мой проклятый эгоизм. Но я знаю. Я знаю, что прав. Это в моей власти.

— О чем вы? — спросил Палмер, жалея, что он вообще пригласил сюда этого болтливого старика.

— Я говорил, что другой Гаусс изучал магнетизм, да? — начал немец.— Я тоже еще в молодости занимался некоторыми опытами по магнетизму. Вы знакомы с поздними гипотезами Эйнштейна? Магнитное происхождение гравитационного поля Земли? [Здесь и далее рассуждения Гаусса не вполне достоверны и научно обоснованы.— Прим. ред.]

— Совершенно не знаком,— признался Палмер.

— В Германии я не имел к ним доступа,— продолжал Гаусс.— Этот человек был еврей. Но когда после войны я наткнулся на его работу, это опять было deja vu. В своем воображении я уже видел это. Избранный ариец и опальный еврей. Вы знаете, как много времени я потерял — мир потерял,— потому что не имел понятия о работе Эйнштейна.

Гаусс водил указательным пальцем по знаку, изображенному на поверхности стола.— Очевидная, простая, элементарная истина. По крайней мере, как только Эйнштейн объяснил это, стало очевидно, насколько это все просто. И если гравитация является магнитной силой, теоретически ей может противодействовать равная противоположная магнитная сила. Вам понятно?

Палмер кивнул:

— На практике, конечно, это не может быть осуществлено.

— В науке нет «конечно».— Гаусс бросил на Палмера быстрый взгляд.— Теперь следите внимательно. Магниты, необходимые для противодействия силе тяготения, были бы слишком тяжелы, чтобы поднять самих себя с земли. Проблема ясна. Добавьте больше магнитной силы, добавится больше веса, добавится больше неудач. Это можно доказать на бумаге, так что никто не терял на это времени. Ясно?

— Ясно.

— За последние несколько лет,— продолжал Гаусс,— возникла новая область — физика низких температур. Мы охлаждаем тело, приближая, насколько возможно, его температуру к абсолютному нулю, и изучаем, что с ним происходит. Имеете представление об этом?

— Очень смутное. Кажется, четыреста градусов ниже нуля?

Гаусс нетерпеливо махнул рукой.

— Не важно. Между тем в «Бэлл» и в «Вестингауз» сконструировали электромагнит и сократили до минимума потери. Таким образом были созданы сверхмагниты. Но каждый электромагнит имеет ферромагнитный сердечник. Железо. Никель. Кобальт. Любое из группы железа. Так?

— Раз вы так говорите...

Немец пожал плечами:

— Это факт. Был. До недавнего времени. Но...— Он снял со стола свой палец и указал им в потолок:— Сверхохлаждение показывает, что другие металлы, некоторые неметаллы и определенные сплавы могут стать высокомагнитными.

— Понимаю,— сказал Палмер.— Более магнитными, чем группа железа.

— Правильнее сказать,— поправил Гаусс, его голос стал очень спокойным,— феноменально более магнитными. Я взял на время одну из наших джет-теховских охлаждающих установок. Ни один человек не знал, зачем она мне нужна. Кроме того, я взял на время описание различных экспериментов, проводимых в «Белл» и в «Вестингауз». Произошла очень странная вещь. О ней знает только один человек, один из моих ассистентов, Кармер, человек, почти лишенный воображения. Он помогал мне и видел то же, что видел я. Но он не имеет понятия о том, что это означает.— Старик замолчал и на мгновение задумался.

— Продолжайте,— сказал Палмер.

Гаусс кивнул:

— Попытайтесь представить это. В охлаждающей камере имеется прозрачное кварцевое окошко. Вы можете наблюдать, что происходит с охлаждаемым веществом. Сплав берется в форме бруска, около четырех дюймов в длину и полутора дюймов в ширину. Конечно, он имеет электромагнитную обмотку. Я снижаю его температуру до 10° Кельвина или же минус 263°С. Затем я пропускаю через обмотку сфазированный пульсирующий ток. Я увеличиваю силу тока и регулирую фазу. И вот что я вижу — что Кармер и я видим — через кварцевое окошко. Магнит — сердечник и обмотка,— весящий около двух фунтов, медленно поднимается со дна камеры и парит в воздухе.

— Несмотря на гравитацию?

— Точно. Первый раз я настолько разволновался, что слишком быстро повернул регулятор напряжения. Магнит взлетел и ударился о потолок охлаждающей камеры. В последующих экспериментах я регулировал это более успешно.

— Позвольте, если я вас правильно понял, вы заявляете, что победили силу земного притяжения?

Гаусс медленно кивнул:

— Вы поняли правильно.

— Но...— Палмер на мгновение остановился.— Но какая практическая польза вытекает из этого, Гаусс? Давайте предположим, что вы решили построить по этому принципу космический корабль. Вы не могли бы держать его магниты сверхохлажденными. На открытом воздухе.

— Правильно.

— Так какой же практический результат?

— То, что вы называете кораблем, космическим кораблем.

Палмер наморщил лоб.

— Не понимаю.

— Да вы поймете.— Старый человек ликующе улыбнулся.— Вы поймете, когда я скажу, что холод в космическом пространстве близок к абсолютному нулю.

— Э... это правда?

— Конечно, правда. Пусть магниты моего космического корабля продержатся в сверхохлажденном состоянии всего несколько секунд, как раз столько, сколько надо для взлета и прохождения через атмосферу до сверххолодных областей космоса; и все проблемы будут решены.

— Но может ли корабль взлететь так быстро?

— Знаете ли вы, что гравитационное поле Земли в одних местах сильнее, чем в других?

— Нет, но это можно себе представить.

— Существуют определенные линии, где притяжение намного мощнее, чем между ними,— сказал Гаусс.— Садитесь точно между этими линиями и включайте полную мощность. Корабль отрывается от Земли мгновенно, со скоростью, близкой к скорости света. Как будто вы кончиком пальца щелкаете горошину. Щелк! Со скоростью света.

— Но...— Палмер замолчал.

— Продолжайте. Но что?

— Люди внутри корабля. Они не смогут выдержать такое ускорение.

— Ха! — В первый раз за весь вечер лицо немца по- настоящему осветилось. Он хлопнул ладонью по столу, стирая нарисованный на нем знак.— Я поймал вас, мой друг! Вы верите мне.

— До этого момента, да. У меня недостаточно знаний, чтобы не верить.

— Вы знаете достаточно, чтобы видеть в этом смысл?

— Да,— признался Палмер.

— Вы принимаете это,— настаивал Гаусс.— Вы принимаете это. Вы должны. Иначе вы не беспокоились бы о людях внутри корабля.

— Очевидно, это так.

— Теперь слушайте,— сказал немец.— Не поймите ошибочно мои слова, когда я говорю, что мне плевать на этих людей. Мне нет дела до их благополучия. Не то что я бесчеловечен. Но моя проблема — найти физическое решение, такое решение, которое я тотчас же могу доказать на практике. Я это сделал, И я показал, как абсолютный холод космоса делает решение возможным вне лабораторной охлаждающей камеры. Я физик, а не биолог. Пусть биологи решают проблему этих людей. Согласны?

Палмер криво усмехнулся:

— Не обманывайте себя, Гаусс. Просто вы бездушный старый человек.— Он наклонился вперед.— Никто не догадывается о значении этого эксперимента? О том, какие он открывает возможности для изучения космоса?

— Даже Кармер не догадывается. Я думаю, он просто потакает мне. Ничего практического в моей игрушке он не видит.

— Не объясняя существа,— сказал Палмер,— можно, я скажу моим коллегам, что у вас есть по-настоящему серьезная вещь? Сколько будет стоить довести ее до конца?

— Двадцать миллионов. Тридцать.— Гаусс сложил свои тонкие губы в недовольную гримасу.— Они не купят ее без определенной информации, а может быть, демонстрации. Сделать этого я не могу. Риск был бы огромен.

— Это достойные доверия люди. Они могут хранить секреты.

— От русских? Меня волнуют не русские,— объяснил старый немец.— Меня волнуют мои выдающиеся друзья, ученые свободного мира. Им не украсть этого у меня.— Его печальные глаза стали маленькими и свирепыми.— Я не допущу, чтобы это случилось. Я не могу. Мне осталось всего лишь несколько лет. Они не могут мошеннически лишить меня моей собственности.

— Но со временем об этом узнает весь мир.

— Браво! Когда Гаусс объявит об этом, Гаусс захочет, чтобы весь мир знал. И знал, что это именно Гаусс дал им чудо. Палмер подумал.— Таким образом, вы просите у меня от 20 до 30 миллионов на лошадку, настолько темную, что никто не в состоянии разглядеть, на что она похожа.

— Поскольку я рассказал вам так много, вы можете посетить мою лабораторию и сами наблюдать эксперимент. Тогда они поверят вашему слову.

— Так банкиры не поступают, Гаусс, и вы это хорошо знаете.— Палмер посмотрел на старого ученого и увидел, что тот опять стал сжиматься в своей сверхжалости к себе.— Вы имеете простую лабораторную игрушку. Я уверен, что она работает. Мне достаточно вашего слова. Но чтобы перевести эту игрушку во что- либо стоящее, быть может прототип космического корабля, который докажет свою полезность, на это потребуется очень много денег и еще больше на решение проблемы защиты людей, тех, кто полетит в нем. И тогда...

— Автоматическое управление,— прервал Гаусс тихим голосом.— Прототип не будет нуждаться в человеке.

— Вы не поняли, о чем я говорю.

— Может быть,— медленно произнес немец,— потому что я не хочу понять. Или потому, что я слишком хорошо все понимаю и поэтому не хочу насиловать свои уши, выслушивая это еще раз. Палмер посмотрел на часы. Он уже на десять минут опаздывал на свидание. Он встал.

— Можете ли вы продолжать свою работу без дополнительного финансирования?

— Вопрос не в «можете».— Гаусс натянул пальто, глаза смотрели в сторону.— Я должен продолжать эту работу. Я буду подписывать фальшивые заявки на сырье, врать, воровать оборудование.

— Что, если вы получите правительственный контракт? Что, если вы уйдете из Джет-Тех? Начнете всю работу под наблюдением правительства?

Гаусс сардонически кивнул.

— Для меня, кто уже сжег миллионы их долларов на verfluchte [Проклятый (нем.)] ракету «Уотан», правительство больше не даст миллионов.— Он нахлобучил шляпу.— Сегодня, после того как мне сообщили об отказе, я представил себя, как я обращаюсь к вам. Я был умен. Уверен в себе. Я наполнил вас этой верой в меня. Теперь я вижу себя, как вы меня видите: сумасшедший старик, у которого нет на уме ничего, кроме денег. Старый неудачник. Der Konig von Scheiss. Ладно, пусть будет так.— Он слепо повернулся к двери, ведущей на улицу.

— Гаусс,— надевая пальто, Палмер вышел за немцем на Третью авеню,— Гаусс, подождите секунду.

— Вы уже достаточно опоздали, мой друг. Время — важная вещь. Правильный расчет времени — это все.— Холодный северный ветер, дующий вдоль улицы, заколыхал поля шляпы Гаусса.— Вы разговариваете со специалистом по опозданиям. Я потерял десять лет, потому что Эйнштейн был евреем. Ничего. У меня впереди еще десять лет.— Его улыбка казалась какой-то неестественной в освещенной неоновым светом темноте.— Тогда придет удача,— добавил он насмешливым тоном. Он повернулся и пошел через дорогу. Вскоре исчез в боковой улице.

Щеки Палмера защипало от ветра. Он повернулся к нему спиной. Игольчатые пальцы холода пронизывали ткань его пальто и костюма, добираясь до тела. Спустя момент ветер стих. Но Палмер так и остался продрогшим, замерзшим до самых внутренностей, пока он медленно шел на второе свидание этого вечера.

Вход

Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов: