Глава 48. В Бруклине было ужасно холодно

В Бруклине было ужасно холодно. Ночной январский ветер дул вдоль Ист Ривер, по реке плыли куски льда. В районе Хейтс ветер стонал среди маленьких, но элегантных многоквартирных домов и выл на открытом месте вокруг Бороу Холла. К десяти часам вечера даже деловой квартал окутала тишина, изредка нарушаемая одиночными машинами. Если не считать паутины Бруклинского моста в отдалении, решил Палмер, этот район мог бы сойти за деловую часть любого маленького городка. Настолько основательно резкий ветер вымел улицы.

Шофер Палмера, уроженец Бруклина, искусно провел машину через несколько переулков и остановил перед внушительным старым зданием, которое одно время было масонским храмом, если судить по эмблемам, вырезанным на гранитном фасаде. Оно не могло им больше быть, подумал Палмер, выходя из машины, поскольку здесь было назначено сегодняшнее собрание.

Он постоял некоторое время на морозном ветре и неторопливо осмотрелся. Это было его первое знакомство с Бруклином. Старый город, подумал он. Он выглядит теперь намного старее Манхэттена, который вынужден постоянно молодеть, понемногу съедая куски самого себя, когда-то бывшие его юностью.

— Джимми, вы мне не понадобитесь до полуночи,— обратился он к шоферу.— Вы бы подыскали теплое местечко погреться.

— В это время здесь уже все закрыто, мистер Палмер.

— Тогда заприте машину и пошли со мной.

Они поднялись по широкой каменной лестнице. Шофер толчком открыл массивную с богатой резьбой деревянную дверь. В вестибюле, отделанном ореховым деревом, никого не было. Палмер прислушался и услышал смех. Он пошел на звук и, пройдя по коридору, остановился у огромной двустворчатой двери из орехового дерева с резными медными ручками. Нажав на одну из них, он приоткрыл дверь и обнаружил, что смотрит прямо в желтый глаз. В глубине комнаты продолжали смеяться.

— Вуди! — Бернс настежь открыл дверь, и показались его оба глаза и ухмыляющаяся физиономия.— Деточка, ты опоздал. Я уже волновался и отгрыз несколько ногтей.

— Где может подождать мой шофер?

— Внизу, в холле,— ответил Бернс, показывая рукой.— Первая лестница направо.

— Увидимся позже, мистер Палмер,— сказал Джимми.

— Заходи, Вуди, лапочка.— Бернс ввел Палмера в комнату и захлопнул дверь. Смех оборвался.

Палмер огляделся. Почти всю длину комнаты (метров пятнадцать) занимал стол. На белой скатерти остатки обеда. Вокруг стола сидела группа мужчин в вечерних костюмах.

Насколько Палмер знал, он никогда не встречал ни одного из них, но их лица не были для него совершенно незнакомыми. Такие лица можно было встретить и в Олбани, и в коридоре отеля в центре города, где находилась контора Вика Калхэйна. Такие же лица или же очень похожие неизменно появлялись на обедах, которые Палмер посещал последние три месяца.

Несмотря на разнообразие некоторых деталей, эти лица делились на определенные типы.

Толстые лица обычно имели тенденцию быть толстыми на определенный манер: жир концентрировался под носом, вокруг рта, в тяжелых челюстях и толстых, мощных складках под подбородком, как будто однажды очень высокая температура растопила весь жир и заставила его стечь в низ лица. Худые лица почти всегда были сильно загорелые — декабрь и январь на берегу Майами,— резкие морщины, как глубокие скобки, вокруг рта, фиолетово-серые пятна под глазами и стрелообразные морщины, расходящиеся веером от ноздрей.

У толстых лиц были сальные, неопределенной формы носы и желтоватые плешинки. Худые лица имели острые, угрожающие носы под седеющими, коротко подстриженными волосами. На обладателях всех этих лиц, как униформа, были надеты синие, светлее, чем темно-синие, смокинги, сшитые по последней моде, туго обтягивающие, с узкими воротниками шалькой. У всех, как униформа, на рубашках был сложный белый на белом узор. Изредка встречались прекрасные кружева, но это ничего не меняло. Все это были рубашки, которые люди такого сорта обычно надевают к деловым костюмам.

Бернс медленно провел Палмера вокруг стола, представив его каждому из почти пятидесяти присутствующих мужчин. Теперь они снова оказались на том месте, откуда начинали обход. Палмер не запомнил ни одного имени. Они, как всегда, были примерно на одну треть ирландскими, одну треть итальянскими, одну треть еврейскими. Когда он сел рядом с Бернсом, появились официанты, чтобы убрать остатки обеда. Два официанта катили по комнате передвижной бар, раздавая ликеры, бренди, виски и кофе.

— Два королевских кофе,— заказал Бернс.

Палмер наблюдал, как один из официантов налил две неполные чашки кофе, а его напарник долил в каждую из них до края бренди и затем поставил их перед Бернсом и Палмером.— Мне не надо,— произнес Палмер вполголоса. Беседа вокруг стола возобновилась.— Просто немного виски со льдом.

Из середины противоположной стороны стола поднялся один из обладателей толстых лиц и слегка постучал ложкой по стакану.

— Джентльмены,— сказал он,— от имени нашего маленького обеденного клуба я бы хотел приветствовать мистера Палмера, с которым вы все только что познакомились лично. Нам было очень жаль, что он не смог присоединиться к нашему обеду, но виноват самолет, прибывший из Буффало с опозданием. Мы не настаиваем на соблюдении ритуала, поэтому без лишних церемоний разрешите мне предоставить ему слово. Вудс Палмер, «Юнайтед бэнк энд траст компани».

Его приветствовали вежливыми аплодисментами, пока он вставал, кланялся и старательно улыбался. Прежде ему было нелегко улыбаться незнакомым людям, но теперь это стало почти привычкой.

— Джентльмены,— начал он,— Поверьте мне, когда я говорю, что действительно очень сожалею, пропустив, по-видимому, замечательный обед. Я говорю так потому, что искренне хотел бы потратить это время на более близкое знакомство со всеми вами, а не потому, как вы можете подумать, что обеды в самолетах оставляют желать лучшего.

Он переждал смех, затем пустился в длинную неостроумную шутку, которую Бернс рассказал ему несколько дней назад. Хотя он не считал ее ни с какой стороны смешной, аудитория в Буффало просто умирала со смеху.

— Вы знаете, полет в одном из современных реактивных самолетов напоминает мне историю из тех времен, когда «Боинг» разрабатывала свой сверхскоростной самолет. Он с легкостью делал 2000 миль в час. Но при 2100 миль его крылья начисто отваливались. Миллионы долларов были потрачены на попытки исправить дефект. Наконец пригласили ведущих специалистов по авиации из всех стран мира. Приехали русские, попытались, потерпели неудачу. То же самое случилось с англичанами, французами и немцами. И вот не осталось ни одного из приехавших инженеров, кроме маленького человечка из Израиля.— Он сделал паузу, чтобы дать время евреям из числа слушателей перестроить свой мозговой аппарат и приготовиться к антисемитской шутке. Бернс тщательно разъяснил ему, что сущность шутки именно в том, чтобы остановиться в этом месте так, чтобы евреи забеспокоились наряду с наиболее чувствительными последователями других религий.

— Ну, они спросили, какое оборудование и сколько помощников ему нужно. «Просто лестница,— ответил он,— и электродрель». Всех несколько удивила скромность его просьбы, но она была выполнена. Тогда израильский инженер взобрался по лестнице и начал сверлить маленькие дырочки на расстоянии дюйма друг от друга, по передней кромке каждого крыла. После чего он сказал: «Теперь пусть поднимется». Так как израильский инженер выразил желание полететь в этом самолете, два смелых пилота увеличили вдвое свою сумму страхования жизни, пристегнули вторые парашюты и поднялись в кабину вслед за ним. Пока самолет везли к взлетной площадке, его крылья угрожающе покачивались. Палмер опять, как учил его Бернс, сделал паузу. Логика шутки теперь должна казаться ясной для слушателей. Они должны усвоить, что шутка антисемитская. Было важно дать им время на подобное заключение.

— Каким-то чудом самолет поднялся,— продолжал Палмер,— пилот набрал скорость до 600 миль в час, 1000, 2000. Критическая точка была рядом. 2100! Крылья держались. Пилот посадил самолет, начался настоящий бедлам. Представители «Боинга» засыпали маленького израильского инженера щедрыми похвалами и деньгами. В этот вечер на банкете в честь победы его спросили, как к нему пришло вдохновение для этого научного чуда. «Ну,— скромно ответил он,— тут не было ничего особенного».— Палмер в последний раз сделал паузу. Напряжение слушателей достигло предела. Антисемиты приготовились хохотать. Евреи были готовы смеяться вежливо и немного.

— Он сказал: «Меня навела на эту мысль еще дома туалетная бумага. Она имеет такие же дырки и тоже не отрывается». На мгновение наступила полная тишина. Затем смех возник в дальнем конце стола, где двое мужчин первыми поняли бессмысленную суть рассказа. Смех быстро распространился по всему столу, сначала смех облегчения — шутка не совсем антисемитская, а во-вторых, от ее безумной нелогичности.

— Я думаю,— продолжал Палмер спустя некоторое время,— вы назовете это шершаво-туалетно-бумажной шуткой.— Он опять помолчал, ожидая смеха, который Бернс называл отдачей. Небольшое замечание имело целью вернуть слушателей от шутки к неизбежной действительности.

— Вы знаете,— продолжал он,— у нас, банкиров, есть поговорка о туалетной бумаге. Если мы вдруг захотим сменить ее сорт в наших общественных уборных, мы должны получить разрешение на это из Олбани... или Вашингтона. Настолько централизовано управление банками.

Палмер дал своим слушателям возможность успокоиться и расплатиться за развлечение примерно так, как это делают с телезрителями, вынуждая их сидеть и смотреть рекламные передачи.

— Вот эту централизацию управления я и хотел бы обсудить с вами сегодня,— сказал он. Он отпил глоток воды и приступил к главной части своей речи, очень похожей на ту, с какой он выступал в Буффало и Рочестере. Материал был тот же, что в его первоначальной речи в Сиракузах, он переписал свои доводы, чтобы избежать по возможности критики сберегательных банков. И сегодня вечером он понял, как был прав, внеся эти поправки. Бруклин в известном отношении является бастионом сберегательных банков. Некоторые из присутствующих здесь сегодня бизнесменов были, несомненно, членами правлений сберегательных банков. И сберегательные банки Бруклина наиболее упорно требовали расширения привилегий для своих отделений. Еще с войны они предоставили большие суммы по закладным на постройку тысяч одноквартирных домов на Лонг-Айленде, вне сферы их действия. Вкладчики в дома переехали. Но сберегательным банкам было запрещено открывать свои отделения на Лонг-Айленде, чтобы обслуживать своих старых вкладчиков.

— ...кажется возвышенно прекрасным и справедливым,— сказал Палмер, переходя к заключительной части своей речи,— что сберегательные банки должны иметь право следовать за своими вкладчиками. Никто не отрицает этого принципа. Смысл существующего ныне закона не в том, чтобы лишить их навсегда этого права, а в том, чтобы провести изменение последовательно, ни в какой мере не нарушая экономику государства.

— Предлагаемые сберегательными банками изменения вполне разумны. Лишь срок, за который они хотят провести их в жизнь, удивляет меня, невольно задумываешься, какое влияние это окажет на бизнес, финансирование которого целиком зависит теперь от коммерческих банков.

— Джентльмены, когда имеешь дело с деньгами, привыкаешь действовать очень осторожно. Исправление ошибки стоит слишком дорого. Такая же, по-моему, благоразумная осторожность должна руководить и нашим решением проблемы сберегательных банков.—

Палмер помолчал.

— А теперь, какие будут вопросы? В дальнем конце стола поднял руку мужчина с худым лицом и начал говорить прежде, чем Палмер смог узнать его имя.

— Мистер Палмер,— начал он громким, хриплым голосом.— Благоразумие и осторожность — замечательная вещь. Но этот билль об отделениях, или как он там называется, стоит на обсуждении в Олбани вот уже в течение пяти или шести лет. Не кажется ли вам, что мы достаточно долго были благоразумны и осторожны?

Слушатели засмеялись. Их рассмешил не остроумный вопрос, понял Палмер, а то, что направлен он был против него. Два месяца назад, когда Бернс предложил это более узкое, но более влиятельное собрание, Палмер сразу же увидел всю сложность такой затеи. Сравнительная интимность группы ставила выступающего в невыгодное положение. Слушатели были друзьями или по крайней мере товарищами по бизнесу или политике. Он был посторонний, несмотря на то что прибыл сюда под защитой Мака Бернса. Малейшее колебание, первая же попытка уклониться от ответа была бы немедленно замечена. И любая попытка срезать критически настроенного спрашивающего сразу настроит их против него.

— Разве? — спросил Палмер в свою очередь.— Мы живем в век больших скоростей. Реактивный самолет доставил меня сюда из Буффало меньше чем за час. Несчастья также совершаются очень быстро. Даже в сравнительно неторопливое время конца 20-х годов понадобилась всего неделя для уничтожения половины состояний Америки, на банкротство сотен тысяч мелких вкладчиков, что скомпрометировало биржу почти на целое поколение.

— Если вы зададитесь целью разрушить нашу экономику и будете намеренно вводить ее в штопор, вам понадобятся на это годы. Но все может рухнуть неожиданно, за одну ночь. Мы с вами привыкли мыслить циклами, диаграммами, где кривые плавно изгибаются то вверх, то вниз. Но в действительности все происходит не так. Прочность экономики сходна с добродетелью женщины. Она может казаться совершенной в течение многих лет. И вдруг одно лишь слово ее разрушает.

Он стоял, открыто наблюдая за ними, переводя взгляд с лица на лицо.

Худые выглядели угрожающе, как им и положено. Но теперь даже толстые лица выражали угрозу. А ведь правда, подумал Палмер, какой-то мощный жар растопил сало, и оно стекло в нижнюю часть лица. Это был жар трения, огромный жар, выделяемый человеком, который, толкаясь и царапаясь, прокладывает себе путь через множество тел к полному успеху.

— Насколько я могу понять,— сказало затем одно из толстых лиц,— вклады в сберегательные банки нужны нам так же, как и деньги коммерческих банков нужны для финансирования бизнеса. Не могли бы вы прокомментировать это?

— С радостью.— Палмер поднял свой стакан и слишком поздно увидел, что это виски, а не вода. Он сделал маленький глоток и поставил его на место.

— Я знаю, что некоторые из вас связаны со строительством одноквартирных домов,— продолжал он,— то, что я хочу сказать, не будет для вас неприятной неожиданностью. Впервые за последний период подобное строительство отстает от строительства многоквартирных домов. Это неслыханно. Но это факт. Думается, что в следующем году разрыв увеличится. И еще через год он будет еще больше. Я считаю, что во всей нашей экономике происходят неуловимые изменения. С того дня, когда сюда пришли первые колонисты, и до недавнего времени (два-три года назад) наша экономика была основана на собственности. Теперь это положение быстрее и быстрее начинает меняться. Люди хотят пользоваться огромным количеством вещей. Но они все менее заинтересованы в том, чтобы владеть ими. Эта перемена прежде всего заметна в их манере обращения с деньгами. Весь послевоенный бум в сфере личного кредита только подтверждает факт: люди хотят тратить деньги и больше не заботятся о накоплениях. Слишком долго надо ждать, прежде чем сможешь собрать деньги и купить машину или цветной телевизор. Теперь это им не подходит. Сегодня люди стремятся получить немедленно то, что им хочется. Они хотят пользоваться этим немедленно. Принадлежит ли это банку, или финансовой компании, или землевладельцу, им все равно.

— Таким образом,— заключил Палмер,— если кредит — хороший способ немедленно получить желаемую вещь, то прокат — еще лучше. Черт знает, что только не берется напрокат в наши дни! Машины, мелкие товары, меховые пальто, картины, квартиры, стулья и столы, летние коттеджи, приходящая прислуга, электроинструменты, ложки — только назовите вещь... и сразу же кто-то даст вам ее напрокат. Не удивительно, что многоквартирные, сдаваемые в аренду дома строятся быстрее одноквартирных. Вот в чем заложено будущее экономики — в обслуживающих отраслях промышленности, которые предоставляют внаем кров, средства передвижения и предметы потребления. И никто, кроме коммерческих банков, не может финансировать все эти отрасли.

Наступила пауза. Палмер понял, что поколебал их. Он не собирался так далеко вдаваться в объяснения, но теперь увидел, что поступил правильно. Он даже подумал, что мог бы объяснить еще более подробно. Задумчивое, несколько угрюмое выражение на их лицах легко могло смениться недоверчивым, скажи он им, как сам в действительности относится ко всему этому.

— Вы хотите нас убедить,— спросил один из присутствующих,— что в экономике нет места бережливости?

— Нет, сэр, совсем нет.— Палмер глубоко вздохнул.— Если до вас доходят подобные сведения, то они поступают от народа, а не от меня. Проверьте статистику. Вы обнаружите, что, несмотря на ежегодный рост заработной платы, средний уровень сбережений сейчас не больше, чем он был 15 лет назад. На самом деле он даже начинает сокращаться.

— Это все правда. Но ведь наравне с заработной платой растет стоимость жизни,— настаивал спрашивающий.

— Верно,— согласился Палмер,— именно это и обескураживает среднего человека, живущего на зарплату. Это одна из причин, почему он хочет роскоши теперь, а не потом. Этот человек знает, что доллар, сохраненный им сегодня, не будет иметь той же покупательной способности через пять лет, когда он накопит их достаточно для приобретения, ну, скажем, машины.

И снова внезапно наступившая тишина сказала Палмеру, что он поколебал их. Главное теперь, подумал он, не дать им впасть в такое уныние, чтобы они почувствовали себя беспомощными что- нибудь предпринять в данной ситуации.

— Мне кажется,— заговорил маленький худой человек, сидевший через несколько стульев от Палмера,— что вы довольно- таки пессимистично относитесь к здравому смыслу среднего человека, живущего на зарплату. Мы знаем, что он начинает забастовки покупателей, если с ним плохо обращаться. Не такой уж он слабоумный.

— Правильно,— ответил Палмер.— Он не слабоумный. Но что, что такое забастовка покупателей, если хорошенько подумать? Это категорический отказ покупать. Потребитель говорит: «Я подожду, пока цены не станут ниже». А тем временем... что? Может он обходиться без товаров? У него остаются те же три проблемы, что и всегда,— пища, кров и одежда. Потребитель не может бастовать постоянно, не так ли? Он человек умный, но, как бы он ни был настроен, у него нет выбора.

Палмер сообразил, что может зайти слишком далеко. В другом настроении и имея больше времени на размышления, он сам мог бы поспорить со своими собственными доказательствами.

— Я не хотел отклоняться от темы. Единственное, что я хочу сказать: чтобы оставаться процветающей, наша экономика вынуждена меняться. И пока эти перемены помогают ее процветанию, все в порядке. Но они уводят нашу экономику дальше от простой бережливости и ближе к неограниченному кредиту.

— Поскольку это так, кажется разумным — и даже совершенно необходимым — предоставить какую-то защиту финансовым учреждениям, с помощью которых могут свободно вращаться колеса нашей меняющейся экономики. Я не предлагаю защиту коммерческих банков за счет сберегательных банков. Я говорю только следующее: не надо осложнять еще больше отношения между этими двумя видами банков.

Палмер стоял, ожидая новых вопросов. Он почувствовал какую-то перемену в настроении слушателей, но пока ему не было ясно, что она означает. В начале его речи они были настроены довольно дружелюбно. Когда он кончил, они стали вежливо скептическими. Потом была попытка перейти в атаку. Теперь они, казалось, пережидали, пока их настроение определится. Кое у кого на лице было отсутствующее выражение, как будто их мысли витали где-то в другом месте. Палмер надеялся, что следующий вопрос объяснит ему, что произошло.

— Мистер Палмер! — Маленький мужчина, ни худой, ни толстый, с растрепанными седеющими светлыми волосами, подстриженный под Макартура, беспокойно заерзал на своем стуле.— Каково, по-вашему, непосредственное будущее этих обслуживающих отраслей промышленности, ну, скажем, предприятий, действующих по лицензиям?

Палмер кивнул и постарался удержать улыбку облегчения. Он понял перемену в их настроении. Теперь они были заинтересованы, не абстрактно заинтересованы. Будучи бизнесменами, они заинтересовались конкретными деловыми возможностями.

Он кратко обрисовал эти возможности, и после еще нескольких подобных вопросов председатель собрания поднялся и поблагодарил его.

— Думаю, я выражу мнение большинства,— произнес он,— если скажу, что, хотя вопрос о сберегательных банках все же не совсем ясен для нас, тем не менее ваш доклад был очень увлекательным. Как я понимаю, вы в вашем банке сторонник более конкретного обсуждения, чем разговоры вокруг да около. Палмер поклонился.— Всегда,— уверил он их,— как и...

— ...всякий другой коммерческий банкир,— закончил за него председательствующий.

Палмер подождал, пока кончится смех.

— Да будет так,— добавил он.

В машине, мчащейся сквозь холодную ночь в Манхэттен, Палмер молча сидел рядом с Бернсом и думал, что лучше бы тот не предлагал ему ехать с ним вместе. Бернс говорил и говорил, выливая почти энциклопедическую информацию о большинстве слушателей. Но когда они пересекли Бруклинский мост и повернули на север по автостраде Ист Ривер, его красноречие впервые за время поездки начало иссякать.

— ...владеет сетью магазинов электротоваров в Куинсе и Нассау,— говорил он.— Человек, сидевший слева от него, от нас тоже слева,— Хайми Хвастенштейн, один из сенаторов штата от Бруклина. Он имеет долю в каждой значительной сделке синдикатов по торговле недвижимостью, но он... ты даже не слушаешь.

— П-правильно,— подтвердил Палмер.

— Слушай, эти людишки нужны тебе. Ты им не нужен.

— После сегодняшнего вечера нужен.

— Да? Я представляю твою речь как политическую, а ты используешь ее для новых деловых сделок? Что здесь, биржа? — спросил Бернс.

— Давай говорить так: я дал им пищу для размышлений.

Бернс покачал головой.

— И когда только я привыкну, что от этой чисто арийской протестантской породы нипочем не добьешься настоящей деловой хватки.

— Ради бога, без сарказма.

Бернс скорчил гримасу и откинулся назад на своем сиденье.— Почему ты не достанешь себе настоящую машину, Вуди, деточка? Это самый дешевый из всех выпускаемых «кэдди», черт побери!

— Я получил ее бесплатно. Эту цену тебе не побить.

— О, сегодня мы настроены очень воинственно, не так ли?

— Будешь тут воинственным,— ответил Палмер.— Несколько минут назад эти молодчики были готовы содрать с меня шкуру живьем.

Бернс тяжело вздохнул:

— Вуди, лапа. Я не учу тебя, как играть банкира. Не учи меня, как играть политика. Ты думаешь, что перетащил этих типов на нашу сторону?

— Не знаю, но я заставил их призадуматься.

— О бизнесе, но не о политике.— Бернс закурил сигарету. В темной машине огонек зажигалки высветил крошечные желтые искорки в его глазах.— Бизнес — это логика, и ты выступал очень логично. Политика — это обязательства, которые не всегда строятся на логической основе. Если бы это было так, если бы кандидатами и избирателями соблюдались правила логики, результат любых выборов был бы заранее известен.

— Речь идет не об общественном положении этих политических деятелей, Мак. Это же их бизнес, частный бизнес обогащения.

— Ты новичок,— ответил Бернс,— и, как всякий новичок, уверен, что понимаешь всю игру. Я стреляный воробей в политике, дорогой, но и я всех правил не знаю.

— Тогда как же ты действуешь?

— Возьмем сегодняшний вечер,— объяснил Бернс.— Очень характерный пример. Что бы ты там ни говорил, что бы они тебе ни говорили, мой нос чует, что ты свалял дурака.

Палмер нетерпеливо заерзал:

— Почему?

— Потому, что был слишком умным,— объяснил Бернс,— потому, что читал им лекцию, потому, что ловко находил ответы, потому, что знал еще кое-что, чего они не знают. Ты понял ситуацию, Вуди? Продуманная скромность, придуривание.

Палмер рассмеялся:

— Ах, вот как!

Ответный смех Бернса прозвучал натянуто.

— Ты не считался с их мнением. Ты не был прост. Ты не падал на колени каждые две минуты, чтобы лизать им пятки за оказание тебе высокой чести разговаривать с ними. Ты не представляешь, какого мнения о себе эти шмендрики. В своих собственных маленьких округах они оловянные божки. Это не тот тип деловых руководителей высшего общества, с которыми ты привык иметь дело, Вуди. Это дети трущоб, тяжелым трудом добившиеся положения. И лучше тебе низко поклониться их самомнению, в противном случае ты погиб в их глазах.

Челюсть Палмера напряглась. Черт побери, подумал он, конечно, Бернс прав: он-то знает этих людей. Ведь он был одним из них.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду,— произнес он невыразительным сдержанным тоном.— Тебе следовало бы проинформировать меня перед моим выступлением, но я понимаю, что не было времени.

— Вуди, ты все еще не понял главного. Способность кланяться — это ходовой товар всякого оратора. Ты высокомерен с людьми своего круга, потому что это способ побить их высокомерие. Но как много людей твоего круга ты можешь найти в средней нью-йоркской аудитории? Вообще в политике? Так что послушай меня: не рискуй, научись кланяться и кланяйся.

— Мак,— мягко спросил Палмер спустя некоторое время,— каких людей ты относишь к моему кругу?

— О боже, уже поздно, и мы почти дома.

— Как-то ты их назвал? Чисто арийская протестантская порода?

— С деньгами,— угрюмо добавил Бернс,— наследственными деньгами.

Палмер минуту молчал.

— Знаешь,— продолжал он,— это довольно-таки смешно. Меня поставили связным между Бэркхардтом и тобой, потому что он тебя недолюбливает. Теперь я обнаруживаю, что ты недолюбливаешь меня.

— Вуди! Деточка! Ты-то уж понимаешь.

— Понимаю?

— Конечно,— уверил его Бернс. Он положил руку на колено Палмера и сильно надавил.— Мы прекрасно ладим друг с другом, и ты это понимаешь.

Машина свернула с автострады у Сорок второй улицы и на полной скорости помчалась по Первой авеню к дому Бернса. Справа промелькнуло и скрылось здание Объединенных Наций.

— У меня такое чувство,— продолжал Палмер, глядя на улицу,— что ты иногда обманываешь самого себя. Пять минут назад ты говорил, что политика не бывает вполне логична. По-моему, ты тоже не вполне логичен.

Бернс пожал плечами:

— Виноват.

Палмер увидел, что они теперь уже в районе Пятидесятых улиц. Сейчас они повернут направо и остановятся около восемнадцатиэтажного дома, где жил Бернс.— Ты даешь обязательства,— медленно продолжал Палмер,— как ты выразился, политика не всегда строится на логической основе. Я не могу обсуждать твои обязательства в отношении ЮБТК. Я слишком близок к нему, чтобы быть объективным. Но кое-какие из твоих обязательств, о которых я могу только догадываться, по-моему, не совсем целесообразны.

— Какие именно? — спросил Бернс.

Машина свернула и поехала в направлении реки.

— Мне кажется, что время от времени тебе приходится иметь дело с людьми вроде Бэркхардта.— Он крайне осторожно выбирал слова, так как не мог позволить Бернсу догадаться, что уверен в его связи с Джет-Тех. Но он должен был посеять в его душе сомнение.

— Люди того круга — моего круга, как ты, кажется, считаешь,— иногда производят довольно-таки сильное впечатление,— сказал Палмер. Машина повернула направо и въехала в изогнутый подъезд к дому Бернса.— Такие люди, как Джо Лумис, например,— осторожно добавил он,— очень импонируют. Когда-нибудь встречал его?

Машина остановилась, и швейцар выскочил навстречу. Бернс наморщил лоб.

— Лумис? — спросил он.— Может, и встречал. Я встречаюсь со множеством людей.

Швейцар открыл дверцу и вытянулся перед Бернсом, держась за ручку.

— Добрый вечер, мистер Бернс, сэр.

Бернс вышел из машины и постоял минуту у ворот.— Я вспомнил его. Он христианский Барни Барух, не так ли?

— Чисто арийская протестантская порода,— ответил Палмер.

— Да-а? — Бернс стоял, погрузившись в размышления.— Да- а,— повторил он. Его лицо приняло замкнутое выражение какого-то мрачного спокойствия. Так как он, казалось, смотрел на кончики своих туфель, Палмер не мог видеть его взгляда. Через некоторое время Бернс взглянул на Палмера, и один угол его рта вытянулся в напряженную линию.— Старик,— сказал он,— напомни мне как- нибудь, я расскажу тебе о твоих собственных обязательствах, наиболее безумных.

Они посмотрели друг другу в глаза. И тут Палмер понял, что был прав в отношении Бернса даже больше, чем предполагал. Этот человек под влиянием эмоций мог отбросить логику, мог действовать вопреки своим собственным интересам — Самсон, обваливающий храм на свою голову.

— Спокойной ночи, дружище,— сказал Бернс. Улыбка слегка искривила его губы и сошла.

— Спокойной ночи. Мак.

— Будь скромным, лапочка.

— Ты также.

Швейцар захлопнул дверцу машины. Шофер отпустил тормоз, и машина урча помчалась в ночь. Но что бы ни делали вокруг служащие, рутиной обыденности бессознательно наводя глянец на действительность, ничто не могло заставить Палмера чувствовать себя менее тревожно.

Следующая глава:
Глава 49. Статья в газете
Предыдущая глава:
Глава 47. Образы прошлого

Вход

Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов: