Глава 13. Вперед по пути жизненных успехов

В то время как Каупервуд неуклонно продвигался вперед по пути жизненных успехов, великая война против восставшего Юга близилась к концу. Стоял октябрь 1864 года. Взятие Мобиля и "битва в лесных дебрях" [Сражение под г. Мобилем (штат Алабама) и "битва в лесных дебрях" (штат Виргиния), происшедшие в 1864 г., были крупными событиями в войне Севера и Юга.] были еще свежи в памяти всех. Грант стоял уже на подступах к Питерсбургу, а доблестный генерал южан Ли предпринимал последние блестящие и безнадежные попытки спасти положение, используя все свои способности стратега и воина. Порою, например в тот томительно долгий период, когда вся страна ждала падения Виксбурга или победоносного наступления армии, стоявшей на реке Потомак, а Ли меж тем вторгся в Пенсильванию, акции стремительно понижались в цене и рынок приходил в состояние крайнего упадка. В такие моменты Каупервуд призывал на помощь всю свою изворотливость; ему приходилось каждую минуту быть начеку, чтобы все нажитое им не пошло прахом из-за каких-нибудь непредвиденных и гибельных вестей.

Личное его отношение к войне - независимо от его патриотических чувств, требовавших сохранения целостности Союза [Под Союзом подразумеваются Соединенные Штаты.], - сводилось к мнению, что это разрушительное и дорогостоящее предприятие. Он не был настолько чужд национальной гордости, чтобы не сознавать, что Соединенными Штатами, которые теперь раскинулись от Атлантического океана до Великого и от снегов Канады до Мексиканского залива, нельзя не дорожить. Родившись в 1837 году, Каупервуд был свидетелем того, как страна добивалась территориальной целостности (если не считать Аляски). В дни его юности США обогатились купленной у испанцев Флоридой; Мексика, после несправедливой войны, уступила в 1848 году Штатам Техас и территорию к западу от него. Уладились, наконец, пограничные споры между Англией и Соединенными Штатами на далеком северо-западе. Человек с широкими взглядами на социальные и финансовые вопросы не мог не понимать всего значения этих фактов. Во всяком случае, они внушали Каупервуду сознание неограниченных коммерческих возможностей, таившихся в таком обширном государстве. Он не принадлежал к разряду финансовых авантюристов или прожектёров, усматривавших источники беспредельной наживы в каждом неисследованном ручье, в каждой пяди прерии; но уже сами размеры страны говорили о гигантских возможностях, которые, как надеялся Фрэнк, можно будет оградить от каких бы то ни было посягательств. Территория, простирающаяся от океана до океана, таила в себе потенциальные богатства, которые были бы утрачены, если бы Южные штаты отложились от Северных.

В то же время проблема освобождения негров не казалась Каупервуду существенной. Он с детства наблюдал за представителями этой расы, подмечал их достоинства и недостатки, которые считал врожденными, и полагал, что этим-то и обусловлена их судьба.

Так, например, он вовсе не был уверен, что неграм может быть предназначена большая роль, чем та, которую они играли. Во всяком случае, им предстоит еще долгая и трудная борьба, исхода которой не узнают ближайшие поколения. У него не было особых возражений против теории, требовавшей для них свободы, но он не видел и причин, по которым южане не должны были бы всеми силами противиться посягательствам на их достояние и экономический строй. Очень жаль, конечно, что в некоторых случаях с черными рабами обращаются неплохо. Он считал, что этот вопрос следует пересмотреть, но не видел никаких серьезных этических оснований для той борьбы, которую вели покровители чернокожих. Он сознавал, что положение огромного большинства мужчин и женщин мало чем отличалось от положения рабов, несмотря на то, что их будто бы защищала конституция страны. Далее, существовало духовное рабство, рабство слабых духом и слабых телом, Каупервуд с живым интересом следил за выступлениями Сэмнера, Гаррисона, Филиппса и Бичер-Стoy [Известные поборники освобождения негров.] , но никогда не считал эту проблему жизненно важной для себя. Он не имел охоты быть солдатом или командовать солдатами и не обладал полемическим даром; по самому складу своего ума он не принадлежал к любителям дискуссий даже в области финансов. Его интересовало лишь то, что могло оказаться выгодным для него, и выгоде были посвящены все его помыслы. Братоубийственная война на его родине не могла принести ему пользы. По его мнению, она только мешала стране окрепнуть в торговом и финансовом отношении, и он надеялся на скорый конец этой войны. Он не предавался горьким сетованиям на высокие военные налоги, хотя знал. что для многих это тяжелое испытание. Рассказы о смертях и несчастьях очень трогали его, но... таковы превратности человеческой жизни, и не в его силах было что-либо изменить в ней! Так шел он своим путем, изо дня в день наблюдая за приходом и уходом воинских отрядов, на каждом шагу встречая кучки грязных, исхудалых, взлохмаченных и полубольных людей, возвращавшихся с поля битвы или из лазаретов; ему оставалось лишь жалеть их. Эта война была не для него. Он не принимал в ней участия и знал только, что будет очень рад ее окончанию - не как патриот, а как финансист. Она была разорительной, трагической, несчастливой.

Дни шли за днями. За это время состоялись выборы в местные органы власти и сменились городской казначей, налоговый уполномоченный и мэр. Но Эдвард Мэлия Батлер, видимо, продолжал пользоваться прежним влиянием. Между Батлерами и Каупервудами установилась тесная дружба. М-с Батлер была очень расположена к Лилиан, хотя они испове- довали разную веру; обе женщины вместе катались в экипаже, вместе ходили по магазинам; правда, м-с Каупервуд относилась к своей старшей приятельнице несколько критически и слегка стыдилась ее малограмотной речи, ирландского выговора и вульгарных вкусов, точно она происходила не из такой же плебейской семьи. Но, с другой стороны, она не могла не признать, что эта женщина была очень добра и сердечна. Живя в большом достатке, она любила делать людям приятное, задаривала и ласкала Лилиан и ее детей.

"Ну. вы смотрите непременно приходите отобедать с нами!" (Батлеры достигли уже той степени благосостояния, когда принято Обедать поздно.) Или: "Вы должны покататься со мною завтра!"

"Эйлин, дай ей бог здоровья, славная девушка!" Или: "Hope, бедняжке, сегодня что-то неможется".

Однако Эйлин, с ее капризами, задорным нравом, требованием внимания к себе и тщеславием, раздражала, а порой даже возмущала м-с Каупервуд. Эйлин теперь уже было восемнадцать лет, и во всем ее облике сквозила какая-то коварная соблазнительность. Манеры у нее были мальчишеские, порой она любила пошалить и, несмотря на свое монастырское воспитание, восставала против малейшего стеснения ее свободы. Но при этом в голубых глазах Эйлин светился мягкий огонек, говоривший об отзывчивом и добром сердце.

Стремясь воспитать дочь, как они выражались, "доброй католичкой", родители Эйлин в свое время выбрали для нее церковь св. Тимофея и монастырскую школу в Джермантауне. Эйлин познакомилась там с богословской и обрядовой сторонами католичества, но ничего не поняла в них. Зато в ее воображении глубоко запечатлелись: храм, с его тускло светящимися окнами, высокий белый алтарь и по обе стороны от него статуи св. Иосифа и девы Марии в голубых, усыпанных золотыми звездами одеяниями, с нимбами вокруг головы и скипетрами в руках. Храм вообще, а любой католический храм тем более, радует глаз и умиротворяет дух. Алтарь, во время мессы залитый светом пятидесяти, а то и больше свечей, кажущийся еще более величественным и великолепным благодаря богатым кружевным облачениям священников и служек, прекрасные вышивки и яркая расцветка риз, ораря и нарукавников нравились девушке и приковывали ее внимание. Надо сказать, что в ней всегда жила тяга к великолепию, любовь к ярким краскам и "любовь к любви". Эйлин с малых лет чувствовала себя женщиной. Она никогда не стремилась вникать в суть вещей, не интересовалась точными знаниями. Таковы почти все чувственные люди. Они нежатся в лучах солнца, упиваются красками, роскошью, внешним великолепием и дальше этого не идут. Точность представлений нужна натурам воинственным, собственническим, и в них она перерождается в стремление к захвату. Властная чувственность, целиком завладевающая человеком, не свойственна ни активным, ни педантичным натурам.

Сказанное выше необходимо пояснить в применении к Эйлин. Несправедливо было бы утверждать, что в то время она уже была явно чувственной натурой. Все это еще дремало в ней. Зерно не скоро дает урожай. Исповедальня, полумрак в субботние вечера, когда церковь освещалась лишь несколькими лампадами, увещания патера, налагаемая им эпитимия и прощение церкви, нашептываемое через решетчатое окошко, смутно волновали ее. Грехов своих она не страшилась. Ад, ожидающий грешников, не пугал Эйлин. Угрызения совести ее не терзали. Старики и старухи, которые ковыляли в церковь и, бормоча слова молитвы, перебирали четки, для нее мало чем отличались от фигур в своеобразном строе деревянных идолов, призванных подчеркивать святость креста. Ей нравилось, особенно в в возрасте четырнадцати - пятнадцати лет, исповедоваться, прислушиваясь к голосу духовника, все свои наставления начинавшего словами: "Так вот, дорогое дитя мое..." Один старенький патер - француз, исповедовавший учениц монастырского пансиона, своей добротой и мягкостью особенно трогал Эйлин. Его благословения звучали искренне, более искренне, чем ее молитвы, которые она читала торопливо и невнимательно. Позднее ее воображением завладел молодой патер церкви св. Тимофея, отец Давид, румяный здоровяк с завитком черных волос на лбу, не без щегольства носивший свой пастырский головной убор; по воскресеньям он проходил между скамьями, решительными, величественными взмахами руки кропя паству святой водой, в то время как служки поддерживали рукава его сутаны. Он исповедовал учениц, и Эйлин любила иногда шепотом сообщать ему приходившие ей в голову греховные мысли, стараясь при этом угадать, что думает о ней духовник. Как бы она того ни желала, она не могла видеть в нем представителя божественной власти. Он был слишком молодым, слишком обыкновенным человеком. И в ее манере с упоением рассказывать о себе, а потом смиренно, с видом кающейся грешницы, направляться к выходу было что-то коварное, задорное и поддразнивающее. В школе св. Агаты она считалась "трудной" воспитанницей, ибо, как вскоре заметили добрые сестры, была слишком жизнерадостна, слишком полна энергии, чтобы подчиняться чужой воле.

- Эта мисс Батлер, - сказала однажды мать-настоятельница сестре Семпронии, непосредственной наставнице Эйлин, - очень живая девушка. Вы наживете с ней немало хлопот, если не проявите достаточно такта. По-моему, вам надо пойти на мелкие уступки. Так вы, пожалуй, большего от нее добьетесь.

С тех пор сестра Семпрония старалась угадывать желания Эйлин, а временами даже прибегала к подкупу. Но и это не всегда удавалось монахине - девушка была преисполнена сознанием отцовского богатства и своего превосходства над другими. Правда, иногда у нее вдруг являлось желание съездить домой или же она просила у сестры-наставницы разрешения поносить ее четки из крупных бус с крестом черного дерева и серебряной фигуркой Христа - в пансионе это считалось большим отличием. Подобные преимущества, а также и другие - разрешение прогуливаться в субботу вечером по монастырским владениям, рвать сколько угодно цветов, иметь несколько лишних платьев, носить украшения - предлагались ей в награду, лишь бы она тихо вела себя в классе, тихо ходила и тихо разговаривала (насколько это было в ее силах!), не забиралась в дортуары к другим девушкам, после того, как гасили свет, и, внезапно проникшись нежностью к той или иной сестре, не душила ее в своих объятиях. Эйлин любила музыку и очень хотела заниматься живописью, хотя никаких способностей к живописи у нее не было. Книги, романы тоже интересовали ее, но достать их было негде. Все остальное - грамматику, правописание, рукоделие, за- кон божий и всеобщую историю - она ненавидела. Правила хорошего тона - это, пожалуй, еще было интересно. Ей нра- вились вычурные реверансы, которым ее учили, и она часто думала о том, как будет приветствовать ими гостей, вернувшись в родительский дом.

Как только Эйлин вступила в жизнь, все тонкие различия в положении отдельных слоев местного общества начали волновать ее; она страстно желала, чтобы отец построил хороший дом-особняк, вроде тех, какие она видела у других, и открыл ей дорогу в общество. Этого не случилось, и тогда все ее помыслы обратились на драгоценности, верховых лошадей, экипажи и, конечно, множество нарядов - все, что она могла иметь взамен. Дом, в котором они жили, не позволял устраивать большие приемы, и Эйлин уже в восемнадцать лет познала муки уязвленного самолюбия. Она жаждала другой жизни! Но как ей было осуществить свои желания?

Комната Эйлин, полная нарядов, красивых безделушек, драгоценностей, надевать которые Эйлин случалось лишь изредка, туфель, чулок, белья и кружев, могла бы служить образцом для изучения слабостей нетерпеливой и тщеславной натуры. Эйлин изучила все марки духов и косметики (хотя в последней она ничуть не нуждалась) и в изобилии накупала то и другое. Аккуратность не была ее отличительной чертой, и показную роскошь она очень любила. Пышное нагромождение портьер, занавесов, безделушек и картин в ее комнате плохо сочеталось со всем остальным убранством дома.

Эйлин всегда вызывала у Каупервуда представление о невзнузданной норовистой лошади. Он нередко встречал ее, когда она ходила с матерью по магазинам или же каталась с отцом, и его неизменно смешил и забавлял скучающий тон, какой она напускала на себя в разговоре с ним.

- О господи, боже мой! Как скучно жить на свете! - говорила она, тогда как на самом деле каждое мгновение жизни было для нее исполнено трепетной радости. Каупервуд точно охарактеризовал ее духовную сущность: девушка, в которой жизнь бьет ключом, романтичная, увлеченная мыслями о любви и обо всем, что несет с собой любовь. Когда он смотрел на нее, ему казалось, что он видит лучшее из того, что могла бы создать природа, если бы попыталась сотворить нечто физически совершенное. У него мелькнула мысль, что в скором времени какой-нибудь счастливчик женится на ней и увезет ее с собой. Но тот, кому она достаётся, вынужден будет удерживать ее обожанием, тонкой лестью и неослабным вниманием.

- Это маленькое ничтожество (меньше всего она была ничтожеством) воображает, что весь свет в кармане у ее отца, - заметила однажды Лилиан в разговоре с мужем. - Послушать ее, так можно подумать, что Батлеры ведут свой род от ирландских королей! А ее деланный интерес к музыке и к искусству просто смешон.

- Ну, не будь уж слишком строга к ней! - дипломатично успокаивал ее Каупервуд (в то время Эйлин уже очень нравилась ему), - Она хорошо играет, и у нее приятный голос.

- Это верно, но она лишена настоящего вкуса. Да и откуда ему у нее взяться? Достаточно посмотреть на ее отца и мать!

- Я лично не вижу в ней ничего особенно плохого, - стоял на своем Каупервуд. - У нее веселый нрав. и она хороша собой. Конечно, она еще совсем ребенок и немного тщеславна, но это у нее пройдет. К тому же она неглупа и энергична.

Эйлин - он это знал - была очень расположена к нему. Он ей нравился... Она любила играть на рояле и петь, бывая у него в доме, причем пела только в его присутствии. Его уверенная, ровная походка, сильное тело и красивая голова - все привлекало ее. Несмотря на свою суетность и свой эгоцентризм она временами несколько робела перед ним. Но как правило, в его присутствии становилась особенно весела и обворожительна.

Самое безнадежное дело на свете - пытаться точно определить характер человека. Каждый индивидуум - это клубок противоречивый, тем более личность одаренная.

Поэтому невозможно исчерпывающе описать Эйлин Батлер. Умом она несомненно обладала, хотя неотточенным и первобытным, а также силой характера, временами обуздываемой воззрениями и условностями современного ей общества, временами же проявлявшейся стихийно и скорее положительно, чем отрицательно. Ей только что исполнилось восемнадцать лет, и такому человеку, как Фрэнк Каупервуд, она казалась очаровательной. Все ее существо было проникнуто тем, чего он раньше не встречал ни в одной женщине и никогда ни от одной из них сознательно не требовал, - живостью и жизнерадостностью. Да и ни одна девушка или женщина из тех, кого он когда-либо знал, не обладала этой врожденной жизненной силой. Ее волосы, рыжевато-золотистые - собственно цвета червонного золота с чуть заметным рыжеватым отливом, - волнами подымались надо лбом и узлом оттягивали затылок. У нее был безукоризненной формы нос, прямой, с маленькими ноздрями, и глаза большие, с волнующим и чувственным блеском. Каупервуду нравился их голубовато-серый - ближе к голубому - оттенок. Ее туалеты невольно вызывали в памяти запястья, ножные браслеты и нагрудные чашки одалисок, хотя ничего подобного она, конечно, не носила. Много лет спустя Эйлин призналась ему, что с удовольствием выкрасила бы ногти и ладони в красный цвет. Здоровая и сильная, она всегда интересовалась, что думают о ней мужчины и какой она кажется им в сравнении с другими женщинами.

Разъезжать в экипажах, жить в красивом особняке на Джирард авеню, бывать в таких домах, как у Каупервудов, - все это значило для нее очень много; но уже и в те годы она понимала, что смысл жизни не только в этих привилегиях. Живут же люди и не имея их.

И все же богатство и превосходство над другими кружили ей голову. Сидя за роялем, катаясь, гуляя или стоя перед зеркалом, она была преисполнена сознанием своей красоты, обворожительности, сознанием того, что это значит для мужчин и какую зависть внушает женщинам. Временами при виде бедных, плоскогрудых и некрасивых девушек она проникалась жалостью к ним; временами в ней вспыхивала необъяснимая неприязнь к какой-нибудь девушке или женщине, дерзнувшей соперничать с ней красотою или положением в обществе. Случалось, что девушки из видных семейств, встретившись с нею в дорогих магазинах на Честнат-стрит или на прогулке в парке, верхом или в экипаже, задирали носы в доказательство того, что они лучше воспитаны и что это им известно. При таких встречах обе стороны обменивались уничтожающими взглядами. Эйлин страстно желала проникнуть в высшее общество, хотя хлыщеватые джентльмены из этого круга нимало не привлекали ее. Она мечтала о настоящем мужчине. Время от времени ей на глаза попадался молодой человек "вроде как подходящий", но обычно это были знакомые ее отца, мелкие политические деятели или члены местного законодательного собрания, стоявшие не выше ее на социальной лестнице, поэтому они быстро утрачивали для нее всякий интерес и надоедали ей. Старик Батлер не знал никого из подлинного избранного общества. Но м-р Каупервуд... он казался таким изысканным, сильным и сдержанным; глядя на м-с Каупервуд, Эйлин часто думала, как должна быть счастлива его жена.

Вход

Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов: