Глава 37. Унизительное разоблачение

 Несмотря на всю свою ярость, всю свою решимость расправиться с Каупервудом любыми средствами, Батлер был так ошеломлен и потрясен поведением Эйлин, что чувствовал себя совсем другим человеком, чем двадцать четыре часа назад. Она держала себя невозмутимо, более того, вызывающе, а он был уверен, что, захваченная на месте преступления, она падет духом. И вот теперь, когда они, наконец, выбрались из злополучного дома, он, к вящему своему отчаянию, обнаружил, что пробудил в девушке боевой задор, весьма схожий с тем, который обуревал его самого. У Эйлин характер был не менее твердый, чем у него и у Оуэна. Она сидела рядом с отцом в наемной пролетке, в которой он увозил ее домой, и лицо ее то заливалось краской, то бледнело под наплывом проносившихся в ее голове мыслей. Раз скрывать уже было нечего, то Эйлин решилась отстаивать свою позицию, открыто заявить отцу о связи с Каупервудом, о своей любви к нему, о своих взглядах на такого рода отношения, Что ей за дело до того, что думает сейчас отец, говорила она себе. Снявши голову, по волосам не плачут! Она любит Каупервуда; в глазах отца она навеки обесчещена. Так не все ли равно, что он еще скажет? Несмотря на свою отцовскую любовь, он пал так низко, что шпионил за нею, опозорил ее в глазах посторонних людей — сыщиков, Каупервуда. Разве могла она после этого питать к нему прежнюю любовь? Он совершил ошибку в отношении ее. Совершил бессмысленный и недостойный поступок, которому все равно не было оправдания, как бы дурно ни поступила она сама. Чего он достиг тем, что осрамил ее, сорвал завесу с сокровеннейших тайников ее души, да еще в присутствии чужих — и кого?— сыщиков! О, какой мукой были для нее эти несколько шагов от спальни до приемной! Никогда она не простит отцу—никогда, никогда, никогда! Он убил ее любовь к нему. Отныне между ними завяжется беспощадный бой. И в то время как они ехали, в полном молчании, ее маленькие кулаки злобно сжимались и разжимались, ногти одной руки впивались в другую, рот складывался в холодную усмешку.

Вопрос, приносит ли пользу грубое насилие, никем еще не разрешен. Насилие так неотъемлемо связано с нашим бренным существованием, что приобретает характер закономерности. Более того, возможно, что именно ему мы обязаны зрелищем, именуемым жизнью, и это, пожалуй, даже можно доказать научно. Но тогда какая же цена всему этому? Чего стоит такое "зрелище"? Чего, в частности; стоит сцена, разыгравшаяся между Эйлин и ее отцом?

Старый Батлер ехал и думал: все, что теперь предстоит ему в жизни,— это поединок с дочерью, который бог весть куда заведет их обоих. Что он может поделать с ней? Вот они едут под свежим впечатлением этой страшной сцены, а она не говорит ни слова. Она даже посмела спросить его, зачем он туда пришел! Как ему справиться с ней, если ее не сломило и то, что ее поймали на месте преступления? Его хитрый замысел, казавшийся ему таким удачным, морально полностью провалился.

Они подъехали к дому, и Эйлин вышла из экипажа. Старый Батлер, слишком потрясенный, чтобы сразу предпринимать какие-то дальнейшие шаги, решил поехать к себе в контору. Но по дороге остановил, пролетку и пошел пешком — поступок для него необычный, ибо уже много лет он не знал, что значит идти, погрузившись в раздумье. Поравнявшись с католической церковью, где шла служба, он вошел туда и стал молить небо просветить его. Полумрак, неугасимая лампада перед дарохранительницей и высокий белый алтарь, уставленный свечами, несколько умиротворили его взволнованные чувства. Недолго пробыв в церкви, он отправился домой. Эйлин не вышла к обеду, и старику кусок не шел в горло. Запершись в своем кабинете, он снова стал думать, думать и думать. Мысль об Эйлин, застигнутой в непотребном доме, не давала ему покоя. Подумать только, что Каупервуд осмелился привести в такое место Эйлин, балованное дитятко старых Батлеров. Но молитвы молитвами, а все-таки, несмотря на свою неуверенность, сопротивление Эйлин и мучительность всей этой истории, он должен вызволить дочь из беды. Ей необходимо на время уехать... отказаться от Каупервуда. По всей вероятности, он будет отправлен в исправительную тюрьму, и на свете едва. ли найдется человек, который бы в большей мере заслуживал такой участи! Уж он, Батлер, постарается для этого привести в движение все пружины. Это в конце концов его долг. Чтобы добиться своего, ему достаточно намекнуть в судебном мире, что он этого хочет. Он не станет прибегать к подкупу присяжных заседателей, это было бы преступлением, но проследит, чтобы дело было освещено надлежащим образом. А уж когда Каупервуду будет вынесен приговор, никто кроме бога ему не поможет. Его не спасут никакие ходатайства его друзей-финансистов. Судьи всех инстанций прекрасно понимают свою выгоду. Они немного "по-иному осветят дело в угоду тем, кто в данный момент стоит у власти,—этого он сумеет добиться.

Тем временем Эйлин усиленно старалась разобраться в создавшемся положении. Несмотря на обоюдное молчание по пути домой, она знала, что ей предстоит разговор с отцом. Это неизбежно. Он потребует, чтобы она куда-нибудь уехала. Вероятнее всего, он в той или иной форме скова поднимет разговор о поездке в Европу,—Эйлин поняла теперь, что приглашение м-с Молленхауэр было очередной хитростью отца,— и ей надо решать, поедет ли она, или нет. Неужели она покинет Каупервуда как раз теперь, когда ему предстоит суд? Нет, ни за что! Она должна знать, что с ним происходит. Лучше уж ей убежать из дому—к кому-нибудь из родных, друзей, к чужим людям наконец — и попросить у них приюта. У нее было немного денег. Отец время от времени давал ей довольно крупные суммы. Она возьмет кое-что из одежды и скроется. Домашние, очевидно, попросят ее вернуться, после того как некоторое время проживут без нее. Мать совсем обезумеет, Нора, Кэлем и Оуэн будут вне себя от огорчения и изумления, а отец — ну, что говорить об отце, достаточно на него посмотреть. Может быть, ее побег заставит его образумиться. Невзирая на свою взбалмошность, Эйлин была гордостью и душой всего дома и отлично это знала.

Вот в каком направлении работал ее мозг, когда, через несколько дней после унизительного разоблачения, отец позвал ее к себе в кабинет. В этот день он рано вернулся из конторы, рассчитывая застать Эйлин дома и с глазу на глаз поговорить с нею. Расчет его оказался правильным. Последнее время у нее не было никакого желания выезжать,—слишком напряженно ждала она всяких неприятностей. Она только что отправила Каупервуду письмо, прося его встретиться с нею завтра на Уиссахиконе, даже если он убедится, что за ним следят. Она должна с ним повидаться. Отец, писала она. ничего пока не сделал, но она убеждена, что он попытается что-нибудь предпринять. Об этом ей и нужно поговорить с Фрэнком.

— Я все время думаю о тебе, Эйлин, и о том, что нам делать,—без всяких предисловий начал Батлер, как только они очутились вдвоем в его кабинете.—Ты бесспорно на пути к гибели. Ужас охватывает меня при мысли о том, как ты губишь свою бессмертную душу. Я хочу помочь тебе, дитя мое, пока еще не поздно. Все это время я не переставал упрекать себя и думал, может быть, я или твоя мать что-нибудь сделали неверное или, напротив, что-нибудь упустили в твоем воспитании и вот ты попала в такую беду. Не приходится говорить, дитя мое, что это лежит на моей совести. Ты видишь перед собой человека с разбитым сердцем. Мне уж никогда не поднять головы. Какой позор! Какой срам! Зачем только я дожил до этого!

— Но дай мне сказать, отец,— прервала его Эйлин, содрогаясь при мысли, что ей предстоит выслушать длинную проповедь относительно ее долга перед богом, церковью, семьей, отцом и матерью. Ей и самой все это прежде казалось очень важным, но общение с Каупервудом, придерживавшимся других взглядов, изменило ее точку зрения. Они вдвоем не раз обсуждали эти вопросы — о родителях, детях, мужьях, женах, братьях и сестрах. Каупервудовская теория "не вмешиваться в естественный ход событий" глубоко проникла в ее сознание и перестроила все ее мировоззрение. Эйлин смотрела на вещи сквозь призму его жестокой, прямолинейной формулы: "Мои желания — прежде всего". Он сожалел, что между людьми возникают мелкие разногласия, приводящие к пререканиям, ссорам, враждебности и... разрыву, но считал, что бороться с этим невозможно. Один человек перерастает другого. Воззрения людей меняются — отсюда перемены во взаимоотношениях. Что же до моральных устоев, то у одних они есть, а у других нет, и ничего с этим не поделаешь. Он лично в половой связи не видел ничего дурного. Если мужчина и женщина подходят друг другу, то их отношения чисты и прекрасны. Эйлин — его невенчанная жена, но любимая и любящая — была не только не менее хороша и чиста, чем любая другая женщина на свете, но лучше и чище большинства из них. Человек живет при определенном общественном строе, в определенных бытовых условиях и разделяет определенные воззрения своего времени. Для того чтобы добиться успеха в обществе, никого не оскорбляя, чтобы облегчить себе жизненный путь и так далее, человеку необходимо — пусть чисто внешне — считаться с общепринятыми нормами. Больше ничего не требуется. Держи только ухо востро! А попался — борись без слов, стиснув зубы. Он так и поступал сейчас, находясь в полосе финансовых затруднений. Так он готов был поступить и в тот день, когда их застигли на Шестой улице. Вся эта житейская мудрость всплыла сейчас а мозгу Эйлин, слушавшей наставления отца.

— Дай же мне сказать, отец! Я люблю мистера Каупервуда, все равно, как если бы я была его женой. Я и буду его женой, когда он добьется развода с миссис Каупервуд. Ты не хочешь понять нас. Он любит меня, и я его люблю. Я ему необходима.

Батлер смотрел на нее каким-то странным, недоумевающим взглядом.

— Развод, ты говоришь?—начал он, думая о догматах католической церкви.— Он разведется с женой, бросит детей — и все ради тебя? Ты ему необходима, вот как?— саркастически добавил он.— Ну, а как насчет его жены и детей? Им, надо полагать, он не нужен, а? Что это за разговоры такие?!

Эйлин вызывающе тряхнула головой.

— И все же это так,— отвечала она.— Только ты не хочешь понять!

Батлер не верил своим ушам. Никогда в жизни он не слышал ничего подобного. Изумление и гнев охватили его. Он прекрасно разбирался во всех тонкостях политики и коммерции, но романтика—в этом он ничего не понимал. Подумать только, его дочь — католичка — и так рассуждает. И у кого она нахваталась подобных представлений,— разве только у самого Каупервуда с его макиавеллиевым, все растлевающим умом!

— Давно ли у тебя, дитя мое, такие взгляды?— неожиданно спокойным и ровным голосом осведомился он.—И откуда? Дома ты никогда ничего подобного слышать не могла, за это я ручаюсь. То, что ты говоришь, бред-сумасшедшего.

— Ах, оставь, отец!—вспылила Эйлин, убедившись, сколь безнадежно спорить с отцом о таких вещах.— Ведь я не ребенок. Мне двадцать четыре года. Ты ничего не понимаешь: мистер Каупервуд не любит свою жену. Он постарается получить от нее развод и тогда женится на мне. Я его люблю, и он меня любит, вот и все!

— Вот и все?! Отлично,— повторил Батлер, принимая непреклонное решение так или иначе образумить эту девчонку.—Значит, ты и не думаешь считаться с его женой и детьми? А то, что он скоро попадет в тюрьму, тоже для тебя ничего не значит, надо полагать? Когда он наденет полосатую куртку, ты, вероятно, будешь любить его по-прежнему, а может быть, и больше? ( Старик был очень хорош, когда говорил с сарказмом.) Ну что ж, такое счастье тебе, пожалуй, обеспечено!

Эйлин вспыхнула.

— Конечно, я так и знала!— злобно выкрикнула она.— Ты только об этом и мечтаешь! Я знаю, о чем ты хлопочешь! И Фрэнк знает. Ты хочешь упечь его в тюрьму за преступления, которых он не совершал. И все из-за меня! О, я прекрасно понимаю! Но ты ему ничего не сделаешь! Это тебе не удастся! Он умнее и лучше, чем ты думаешь, и из всех твоих стараний ровно ничего не выйдет! Он опять выплывет! Ты хочешь покарать его за меня, но ему от этого ни жарко ни холодно. Так или иначе, я выйду за него замуж. Я люблю его, я буду его ждать, и я стану его женой! А ты можешь поступать, как тебе угодно! Вот и все!

— Ты станешь его женой?—с. изумлением и несколько растерянно повторил Батлер.—Вот как? Ты будешь его ждать и выйдешь за него замуж? Ты отнимешь его у жены и детей, возле которых, будь в нем хоть капля порядочности, он сейчас должен был бы находиться, вместо того чтобы таскаться за тобой? Ты будешь его женой? Ты не постыдишься покрыть позором отца, и мать, и всю семью? И ты смеешь стоять тут и говорить это мне, воспитавшему, выходившему тебя, сделавшему из тебя человека? Чем была бы ты сейчас, если бы не я и не твоя бедная мать, эта неутомимая труженица, которая из года в год заботилась о тебе, старалась устроить твою жизнь? Но ты, надо полагать, умнее нас! Ты знаешь жизнь лучше меня, лучше всех, кто мог бы дать тебе добрый совет. Я растил тебя, как настоящую леди, и вот чего я добился. Я, оказывается, ничего не смыслю, а ты твердишь мне о своей любви к будущему арестанту, грабителю, растратчику, банкроту, лжецу, вору...

— Отец!— решительным тоном прервала его Эйлин.— Я не желаю этого слушать Все, что ты о нем сказал,— неправда! Я не хочу больше оставаться здесь!

Она было направилась к двери, но Батлер вскочил и преградил ей дорогу. Жилы на его лбу надулись, а лицо побагровело от ярости.

— Погоди, мои счеты с ним еще не кончены,— продолжал он, не обращая внимания на ее намерение уйти и почему-то убежденный, что она в конце концов поймет его.— Я с ним еще разделаюсь, и это так же верно, как то, что меня зовут Батлер! Ведь есть же закон в нашей стране, и я добьюсь, чтобы с ним поступили по закону! Я ему покажу, как втираться в порядочные дома и красть у родителей их детей!

Он остановился, чтобы перевести дух, а Эйлин, побледнев, в упор смотрела на него. Как смешон бывал порою ее отец! До чего же он отсталый человек по сравнению с Каупервудом. Подумать только: он говорит, что Каупервуд пришел к ним в дом и украл ее у родителей, когда она сама с такой готовностью пошла за ним! Какой вздор! Но стоит ли спорить? Чего она добьется тем, что будет стоять на своем? Эйлин замолчала и только пристально смотрела на отца. Но Батлер еще не выдохся. У него все кипело внутри, хотя он и старался сдержать свою ярость.

— Мне очень жаль, дочка,— уже спокойнее продолжал он, решив, что она больше не находит возражений.— Гнев пересилил меня. Я вовсе не о том хотел говорить, конца звал тебя. У меня совсем другое на уме. Я думал, что ты, может быть, захочешь теперь поехать в Европу поучиться музыке. Сейчас ты просто не в себе. Тебе необходим отдых, А для этого самое лучшее — переменить обстановку. Ты могла бы очень недурно провести там время. Если хочешь, с тобой может поехать Нора, а также твоя бывшая учительница — сестра Констанция. Ты ведь не станешь возражать против ее общества?

При упоминании о поездке в Европу, да еще с сестрой Констанцией — музыка была явно приплетена для придания новизны старому варианту,— Эйлин вскипела, но в то же время едва сдержала улыбку. Как нелепо и бестактно со стороны отца заводить разговор об этом после всех обвинений и угроз по адресу Каупервуда и ее, Эйлин. До чего же он не дипломатичен в делах, которые близко его затрагивают. Просто смешно. Но она снова сдержалась и промолчала, понимая, что сейчас любые доводы бесполезны.

— Не стоит говорить об этом, отец,— начала Эйлин, несколько смягчившись.— Я не хочу сейчас ехать в Европу. Не хочу уезжать из Филадельфии. Я знаю, что ты этого добиваешься, но сейчас я и думать не могу о поездке. Мне нельзя уехать.

Лицо Батлера вновь омрачилось. Чего она, собственно, хочет добиться своим упорством? Уж не надеется ли она переупрямить его, да еще в таком вопросе? Дикая мысль! Но все же он постарался овладеть собой и продолжал сравнительно мягко:

— Это было бы самое лучшее для тебя, Эйлин! Не думаешь же ты оставаться здесь после...

Он запнулся, так как у него чуть было не сорвалось: "после того, что произошло". А он знал, как болезненно отнесется к этому Эйлин. Его собственное поведение, то, что он устроил форменную облаву на нее, так не соответствовало ее представлениям об отцовской заботе, что она, конечно, чувствовала себя оскорбленной. Ас другой стороны—каким позором был ее проступок!

— После той ошибки, которую ты совершила,— закончил он,—ты, верно, и сама пожелаешь уехать. Ты не захочешь больше предаваться смертному греху. Это было бы противно всем законам — божеским и человеческим.

Он страстно желал, чтобы в Эйлин, наконец, пробудилось сознание совершенного ею греха, безнравственности ее поступка. Но она была далека от этого.

— Ты не понимаешь меня, отец!— с безнадежностью в голосе воскликнула Эйлин, когда он кончил.— Не можешь понять. У меня свои взгляды, у тебя свои. И я ничего не могу с этим поделать! Если ты хочешь знать правду — я больше не верю в учение католической церкви. И этим все сказано.

Едва Эйлин проговорила эти слова, как уже пожалела о них. Они нечаянно сорвались у нее с языка. На лице Батлера появилось выражение неописуемой скорби и отчаяния.

— Ты не веришь в учение церкви?— переспросил он.

— Нет... не совсем. Не так, как ты.

Он покачал головой.

— Лукавый овладел твоей душой!— сказал старик.— Мне ясно, дочь моя, что с тобой случилась ужасная беда. Этот человек погубил тебя, твое тело и душу. Нужно что-то предпринимать. Я не хочу быть жестоким с тобой, но ты должна уехать из Филадельфии. Тебе нельзя здесь оставаться. Я этого не допущу. Поезжай за границу или к тетке в Новый Орлеан, но уехать ты должна. Я не позволю тебе остаться здесь, это слишком опасно. Все на свете так или иначе выходит наружу. Того и гляди пронюхают газеты. Ты молода. У тебя вся жизнь впереди. Мне страшно за твою душу, но пока ты молода, пока ты полна жизни, ты еще можешь образумиться. Я буду непреклонен, это мой долг перед тобой и перед церковью. Ты должна изменить свое поведение. Должна расстаться с этим человеком. Расстаться навсегда. У него и в мыслях нет на тебе жениться, но если бы он даже захотел стать твоим мужем, это было бы преступлением перед богом и перед людьми. Нет, нет, этому не бывать. Он банкрот, мошенник, вор! Выйдя за него замуж, ты стала бы самой несчастной женщиной в мире! Он бы изменял тебе. Он не способен на верность. Я уж эту породу знаю!—Старик перевел дыхание; горе душило его.— Ты должна уехать, запомни это раз навсегда! Я говорю это, желая тебе добра, но я требую повиновения. Я забочусь только о твоих интересах. Я тебя люблю, но уехать ты должна! Мне больно отсылать тебя, мне было бы приятнее, чтобы ты могла по-прежнему жить с нами. Никто больше меня не будет огорчен твоим отъездом. Но ты должна уехать. Постарайся устроить все так, чтобы матери твой отъезд не показался странным, но уехать ты должна, слышишь, должна!

Он замолчал, глядя на Эйлин из-под косматых бровей грустным, но твердым взглядом. Она знала, что его решение неизменно. На лице старого Батлера застыло суровое, почти молитвенное выражение. Эйлин ничего не отвечала. Спорить она уже была не в состоянии. Все равно бестолку. Но ехать... нет, она никуда не поедет. Это она знала твердо. Нервы ее были натянуты как струны, и она стояла перед отцом бледная и решительная.

— Так вот, приобрети себе необходимые вещи,— продолжал Батлер, не понимая того, что творилось в ее душе,— и собери все, что тебе потребуется. Скажи, куда ты решишь ехать, и приготовься, не мешкая, к отъезду.

— Нет, отец, я не поеду,— проговорила Эйлин так же сурово и твердо, как говорил отец.— Я не поеду! Никуда не поеду из Филадельфии!

— Ты хочешь сказать, дочь моя, что отказываешь мне в повиновении, когда я прошу сделать то. что необходимо для твоего же блага? Правильно ли я тебя понял?

— Да,—твердо отвечала Эйлин.—Я не поеду! Извини меня, но я не поеду!

— Ты говоришь вполне серьезно?— угрюмо и печально переспросил Батлер.

— Да, отец,—так же угрюмо подтвердила Эйлин.

— Тогда мне придется подумать о том, что предпринять,— сказал старик.— Ты все-таки дочь мне, какая бы ты ни была, и я не допущу, чтобы ты окончательно погубила себя неповиновением, нежеланием исполнить то. что является твоим священным долгом. Я дам тебе несколько дней на размышление, но все равно ты уедешь. Больше нам говорить не о чем. В этой стране все-таки существуют законы и меры воздействия на тех, кто эти законы нарушает. Я разыскал тебя, как ни больно мне это было, и я снова тебя разыщу, если ты вздумаешь меня ослушаться. Ты должна изменить свое поведение. Я не могу позволить тебе продолжать такую жизнь. Теперь тебе все понятно. Это мое последнее слово. Откажись от этого человека, и тогда проси чего хочешь! Ты — моя дочь, и я сделаю все на свете, лишь бы видеть тебя счастливой. Да и может ли быть иначе? Для чего мне еще жить, если не для моих детей! Ведь это для тебя, для вас всех я работал не покладая рук. Одумайся же, будь умницей! Разве ты не любишь своего старого отца? Я укачивал тебя, Эйлин, когда ты была еще Крошкой и умещалась у меня на ладони. Я был тебе всегда хорошим отцом, ты не станешь этого отрицать. Посмотри на других девушек, твоих приятельниц. Разве кто-нибудь из них имел больше или хотя бы столько, сколько ты? Ты не пойдешь против моей воли, я уверен. Ты слишком любишь меня... Слишком любишь своего старого отца. Правда?

Голос его задрожал, слезы навернулись на глаза. Он умолк и положил свою большую смуглую руку на плечо Эйлин. Ее расстроила его мольба, и она готова была смягчиться, тем более что знала, как безнадежны его усилия. Она не может. отказаться от Каупервуда. Отец попросту не понимает ее. Он не знает, что такое любовь. Он, конечно, никогда не любил так, как любит она.

Батлер продолжал усовещивать ее, она же по-прежнему молча стояла перед ним.

— Я рада была бы повиноваться тебе,— мягко, даже нежно проговорила она наконец.— Поверь мне, я сама была бы рада. Я люблю тебя, да, люблю. И хотела бы сделать по-твоему. Но я не могу, не могу. Я люблю Фрэнка Каупервуда. Ты этого не понимаешь, не хочешь понять!

При упоминании этого имени жестокая складка залегла у рта Батлера. Теперь он понял, что она одержима страстью и что его тщательно продуманная попытка воздействовать на нее потерпела крах. Значит, надо изобрести что-то другое.

— Ну что ж, очень хорошо!— произнес он с такой бесконечной грустью, что Эйлин не выдержала и отвернулась.— Поступай как знаешь! Но хочешь ты или не хочешь, а уехать тебе придется. Другого выхода нет. Мне же осталось только молить бога, чтобы ты одумалась.

Эйлин медленно вышла из комнаты, а Батлер подошел к своему письменному столу и опустился в кресло.

— Вот беда-то,—прошептал он.- Как все запуталось!

Вход

Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов: