Глава 58. Сюрприз

 Историю с ходатайством о помиловании — вернее, точный срок, когда следовало ожидать его удовлетворения,— скрывали от Каупервуда, хотя все наперебой твердили ему, что он скоро будет прощен или что у него имеются веские основания на это надеяться. Уингейт и Стеджер, по мере возможности, постоянно держали его в курсе своих хлопот. Но когда, со слов личного секретаря губернатора, стал известен день подписания указа о помиловании, Стеджер, Уингейт и Уолтер Ли договорились ни единым словом не, упоминать об этом и устроить Каупервуду сюрприз. Стеджер и Уингейт зашли даже так далеко, что намекнули ему, будто произошла какая-то заминка и дело с его освобождением, возможно, затянется. Каупервуд был огорчен, но держался стоически, внушая себе, что можно еще потерпеть, так как все равно его час настанет. Тем сильнее он удивился, когда однажды в пятницу, во второй половине дня, Уингейт, Стеджер и Уолтер Ли подошли к дверям его камеры вместе с начальником тюрьмы Десмасом.

Последний был очень рад, что Каупервуд, наконец, выходит на свободу, так как искренне восхищался им, и решил пойти к нему в камеру, чтобы посмотреть, как тот отнесется к радостной вести. По пути он счел своим долгом отметить, что Каупервуд все время примерно вел себя.

— Он разбил у себя во дворе садик,— сообщил начальник тюрьмы Уолтеру Ли.— Посадил там фиалки, гвоздику, герань, и они очень хорошо принялись у него.

Ли улыбнулся. Как это похоже на Каупервуда — быть деятельным и стараться скрасить свою жизнь даже в тюрьме. Такого не одолеешь!

— Это исключительный человек,— заметил Ли Десмасу,

— О да!— подтвердил начальник тюрьмы.— Достаточно взглянуть на него, чтобы в этом убедиться.

Все четверо посмотрели сквозь решетку: Каупервуд, не замечая их, так как они подошли очень тихо, продолжал работать.

— Прилежно трудитесь, Фрэнк?— спросил Стеджер.

Каупервуд оглянулся через плечо и встал. Как и все последние дни, он размышлял о том, чем ему заняться по выходе из тюрьмы.

— Что это значит?— спросил он.— Прямо политическая делегация!

И в ту же секунду он догадался. Все четверо радостно улыбались, а Бонхег, по приказанию начальника, отпирал дверь.

— Ничего особенного это не значит, Фрэнк,— весело отозвался Стеджер,— разве только то, что вы теперь свободный человек. Если угодно, можете собирать пожитки и уходить.

Каупервуд спокойно смотрел на своих друзей. После того, что они ему сказали, он не ожидал освобождения так скоро. Он не принадлежал к тем, кого забавляют подобные шутки или сюрпризы, но внезапное сознание своей свободы обрадовало его. Правда, он уже так давно ждал этой минуты, что значительная доля ее прелести для него утратилась. Он был несчастен в тюрьме, но не сломлен. Поначалу было тяжко терпеть позор и унижение. Но впоследствии, когда он освоился с обстановкой, ощущение тесноты и чувство оскорбленного достоинства притупились. Его только раздражало сознание, что, сидя взаперти, он попусту теряет время. Если не считать недоувлетворенных стремлений — главным образом, жажды успеха и жажды реабилитации,— он убедился, что может жить в тесной камере и чувствовать себя совсем неплохо. Он уже давно свыкся с запахом извести (заглушавшим другой, более скверный запах) и с множеством крыс, которых он, впрочем, усердно истреблял. В нем пробудился известный интерес к плетению стульев, и он так наловчился, что при желании мог изготовлять по двадцать штук в день. Не менее охотно работал Каупервуд весной, летом и осенью в своем крохотном садике. Каждый вечер, сидя там, он изучал небосвод, и любопытно, что памятью об этих вечерах явился великолепный телескоп, подаренный им много лет спустя одному знаменитому университету. Каупервуд никогда не смотрел на себя как на обыкновенного арестанта, так же как не считал, что понес достаточную кару, если в его действиях и вправду был какой-то элемент преступления. Бонхег рассказал ему о многих заключенных; среди них были убийцы, были люди, совершившие еще более тяжкие преступления, а также и мелкие преступники; кое-кого Каупервуд даже знал в лицо; Бонхег не раз водил его на главный двор. Каупервуд видел, как готовят пищу для заключенных, слышал о довольно сносном тюремном житье Стинера к так далее. В конце концов он пришел к убеждению, что тюрьма не так уж страшна, жаль только, что такой человек, как он, Каупервуд, попусту растрачивает время. Сколько бы он успел сделать, будучи на свободе и не возясь со всеми этими исковыми заявлениями. Суды и тюрьмы! Он невольно качал головой, думая о том, сколько пропащего времени кроется за этими словами.

— Отлично,— произнес он каким-то неуверенным голосом и осмотрелся по сторонам.— Я готов.

Он вышел в коридор, даже не бросив прощального взгляда на свою камеру, и обратился к Бонхегу, весьма огорченному утратой столь выгодного клиента:

— Я попрошу вас, Уолтер, позаботиться о том, чтобы мои личные вещи были отосланы ко мне домой. Кресло, стенные часы, зеркало, картины, короче говоря, все, кроме белья, бритвенного прибора и тому подобных мелочей, можете оставить себе.

Этот щедрый дар несколько успокоил наболевшую душу Бонхега. Каупервуд со своими спутниками прошел в "приемную" и торопливо скинул с себя тюремную куртку и рубаху. Вместо грубых башмаков он уже давно носил собственные легкие ботинки. Затем он снова надел котелок и серое пальто, в котором год назад был доставлен в тюрьму, и объявил, что готов. У выхода он на секунду задержался и посмотрел назад — в последний раз — на железную дверь, ведущую в сад,

— Вы, кажется, не без сожаления расстаетесь со всем этим, Фрэнк,— полюбопытствовал Стеджер.

— Не совсем так,— отвечал Каупервуд.— Я ни о чем не сожалею, мне просто хочется удержать это в памяти.

Через минуту они уже подошли к внешней ограде, и Каупервуд пожал на прощание руку начальнику тюрьмы. Затем все трое уселись в экипаж, ожидавший их у внушительных ворот в готическом стиле, и лошади тронули.

— Ну, вот и все, Фрэнк!— весело заметил Стеджер.— Больше вы уже никогда ничего подобного не испытаете.

— Да,— согласился Каупервуд,— сознание, что все это в прошлом, приятнее, чем сознание, что это еще только предстоит тебе.

— По-моему, надо как-нибудь отпраздновать столь большое событие,— вмешался Уолтер Ли,— Прежде чем везти Фрэнка домой, нам следовало бы заехать к "Грину", неплохая мысль, а? Как по-вашему?

— Не сердитесь, но я бы предпочел отправиться прямо домой,—отвечал Каупервуд несколько даже растроганным голосом.- Мы встретимся немного попоздней. А сейчас я хочу побывать дома и переодеться.— Он думал об Эйлин, о детях, об отце и матери, о своем будущем. Теперь жизнь откроет перед ним большие, широкие горизонты, в этом он был уверен. За прошедшие тринадцать месяцев он научился и в мелочах сам заботиться о себе. Он увидится с Эйлин, узнает ее отношение ко всему происшедшему и затем начнет такое же дело, какое у него было раньше, но только совместно с Уингейтом. Необходимо будет при помощи добрых друзей снова добиться места на фондовой бирже, а для того, чтобы дурная слава недавнего ареста не мешала людям вести с ним дела, он будет на первых порах, действовать в качестве агента и представителя конторы "Уингейт и К0". Никто не может доказать, что он, Каупервуд, фактически является главой фирмы. Затем надо будет ждать какого-нибудь крупного события на бирже, например невиданного повышения курсов. И тогда уж весь свет узнает, конченый человек Фрэнк Каупервуд или нет,

Экипаж остановился у дверей маленького коттеджа, занимаемого его женой, и он быстро вошел в полутемную прихожую.

Восемнадцатого сентября 1873 года, в погожий осенний полдень, город Филадельфия стал местом действия одной из самых ошеломляющих финансовых трагедий, какие когда-либо видел мир. Крупнейшее финансовое учреждение Америки — банкирский дом "Джей Кук и К°", имевший контору в доме 114 по Южной Третьей улице и отделения в Нью-Йорке, Вашингтоне и Лондоне, внезапно прекратил платежи. Тот, кто представляет себе, что такое финансовый кризис в Соединенных Штатах, представит себе и все значение, которое имела последовавшая за этим событием биржевая паника. Она получила название "паники 1873 года", а волна разорений и катастроф, прокатившаяся тогда по всей стране, поистине не знает себе равных в истории Америки.

В это самое время Каупервуд уже снова вел дела на Третьей улице и в качестве маклера (официально агента маклера), то есть представителя фирмы "Уингейт и К0", подвизался на бирже.

За полгода, прошедшие со дня его освобождения, он успел возобновить кое-какие связи если не в обществе, то среди финансистов, знавших его раньше.

Кроме того, фирма "Уингейт и К°" в последнее время явно процветала, и это весьма благоприятно отражалось на кредитоспособности Каупервуда. Считалось, что он проживает вместе с женой в маленьком домике на Северной Двадцать первой улице, на деле же он занимал холостую квартиру на Северной Пятнадцатой улице и туда частенько наведывалась Эйлин. О разладе между ним и Лилиан теперь уже знала вся семья, сделавшая даже несколько робких и напрасных попыток примирить супругов. Впрочем, тяжелые испытания последних двух лет настолько приучили стариков Каупервудов ко всякого рода неприятным неожиданностям, что вся эта история хоть и изумила их, но не ранила так жестоко, как это было бы несколько лет назад. Они были слишком напуганы жизнью, чтобы вступать в борьбу с ее непонятными превратностями. Старики теперь могли только молиться и уповать на лучшие времена.

Что касается Батлеров, то они стали равнодушны к поведению Эйлин. Оба брата и Нора, давно уже знавшие обо всем, старались попросту не замечать старшей сестры; мать же до такой степени ушла в религию, так погружена была в скорбь о понесенной ею утрате, что не следила больше за жизнью дочери. Вдобавок Каупервуд и его любовница проявляли удвоенную осторожность. Они старались рассчитывать каждый свой шаг, хотя отношения их ничуть не изменились. Каупервуд подумывал о переезде на Запад, разумеется вместе с Эйлин. Он хотел несколько восстановить свое положение в Филадельфии и затем с капиталом примерно в сто тысяч долларов перебраться в необъятные прерии — в Чикаго, Фарго, Дулут, Сиукс-сити, то есть места, о которых в Филадельфии и вообще на Востоке говорили как о будущих крупных центрах. Правда, вопрос об их браке оставался нерешенным, пока м-с Каупервуд не согласилась на развод — о чем сейчас нечего было и думать,— но ни Каупервуд, ни Эйлин этим не тревожились. Венчанные или невенчанные, они все равно будут вместе строить новую жизнь. А пока что Каупервуд видел только один выход: увезти с собой Эйлин, надеясь, что время и разлука заставят жену изменить свое решение.

Биржевая паника, которой суждено было оказать столь решающее влияние на дальнейшую жизнь Каупервуда, относилась к тем своеобразным явлениям, которые естественно проистекают из оптимизма американского народа и неудержимого развития страны. Собственно говоря, она явилась результатом высокомерия и самоуверенности Джея Кука, который вырос в Филадельфии, здесь же начал преуспевать на финансовом поприще и затем стал крупнейшим финансистом своего времени. Мы не будем пытаться проследить путь этого человека к славе. Достаточно сказать, что благодаря его указаниям и методам, им изобретенным, правительство США в наиболее критические для страны минуты сумело добыть средства, необходимые, чтобы продолжать борьбу с Югом. После Гражданской войны этот человек, создавший грандиозную банкирскую контору в Филадельфии с довольно крупными отделениями в Нью-Йорке и Вашингтоне, некоторое время пребывал в нерешительности: какое еще дело избрать для себя, в какой творческой идее достойно приложить свой финансовый гений? Война была кончена; на очереди стоял вопрос о финансах мирного времени, и наиболее широким поприщем для предприимчивого дельца являлось строительство трансконтинентальных железнодорожных линий. Объединенная Тихоокеанская компания уже строила железную дорогу, санкционированную еще в I860 году. Смелые умы зачинателей этого дела уже вынашивали замыслы о постройке железных дорог на севере и юге тихоокеанского побережья. Разве это не великое дело соединить стальными путями Атлантический и Тихий океаны, связать воедино разрозненные части окрепшего и территориально разросшегося государства или же поставить на широкую ногу разработку рудников, в первую очередь золотых и серебряных. Но наиболее актуально, пожалуй, все-таки железнодорожное дело, и железнодорожные акции выше других котируются на всех фондовых биржах Америки. В Филадельфии нарасхват раскупались акции линий Нью-Йорк Сентрал, Рок-Айленд, Уобеш, Центральной Тихоокеанской, Сент-Поль, Ганнибал и Сент-Джозеф, Объединенной Тихоокеанской и Огайо — Миссисипи. Многие люди разбогатели и прославились, спекулируя на этих ценностях; известные дельцы, на Востоке — Корнелий Вандербильдт, Джей Гулд, Даниель Дрю, Джеме Фиш и другие, на Западе — Фэйр, Крокер, Херст и Коллис Хантинтон благодаря этим предприятиям сделались столпами американской промышленности. Среди тех, кто страстно мечтал о подобном взлете, был Джей Кук; не обладая ни волчьей хитростью Гулда, ни огромным опытом Вандербильдта, он все свои помыслы стремил на то, чтобы опоясать северные просторы Америки стальной лентой, которая послужит ему вечным памятником.

Больше всего Кука привлекал проект, предусматривавший развитие района — в те времена еще почти неисследованного — между западным берегом Верхнего озера, где теперь стоит город Дулут, и побережьем Тихого океана у впадения реки Колумбии — иными словами, почти трети всей территории Соединенных Штатов. Постройка железной дороги не могла не вызвать здесь к жизни крупные города и цветущие поселения. Предполагалось, что недра той части Скалистых Гор, по которой должна была пройти железная дорога, изобилуют залежами различных металлов, а поля принесут неслыханные урожаи кукурузы и пшеницы. Продукты, доставляемые в Дулут, дальше можно будет переправлять к Атлантическому побережью- водой, через систему Великих озер и канал Ири по значительно более низким тарифам. Это открывало не менее грандиозные и величественные перспективы, чем прокладка Панамского канала, создававшегося в ту эпоху, и должно было не в меньшей мере послужить на благо человечеству. Кук вдохновился этим проектом. Поскольку было известно, что правительство предоставит огромные земельные участки по обе стороны предполагаемой железной дороги той организации, которая сумеет построить ее в сравнительно недолгий срок, Кук, считая, что это даст ему возможность сохранить свою репутацию крупнейшего дельца, взялся за осуществление проекта. Последний встретил немало возражений и подвергся суровой критике; но в конце концов все сошлись на том, что человек, сумевший поддержать финансовую мощь страны во время Гражданской войны, уж, конечно, справится с финансированием Северной Тихоокеанской дороги. Кук приступил к делу, намереваясь так широко ознакомить публику с выгодами своего начинания, чтобы обойтись без помощи какого-либо крупного финансового концерна и продавать акции и паи непосредственно мясникам, булочникам и свечным тopговцам.

Подобный план сулил гигантские выгоды. Еще во время Гражданской войны Кука осенила блестящая идея продавать облигации крупнейших правительственных займов непосредственно населению. Почему же не повторить этот маневр с сертификатами Северной Тихоокеанской? В течение нескольких лет Кук вел трескучую кампанию, изучал территорию будущей дороги, посылал туда многолюдные отряды строителей, в труднейших природных условиях прокладывал сотни миль рельсовых путей и продавал крупные пакеты акций с гарантированным дивидендом. Если бы он сам немного лучше разбирался в железнодорожном деле и если бы руководство столь грандиозными работами было под силу одному человеку, пусть даже гениально одаренному, то его дело процветало бы, как оно процветало впоследствии при новом управлении. Однако тяжелое время, франко-прусская война, по рукам и ногам связавшая европейский капитал и сделавшая европейских дельцов равнодушными к американским компаниям, зависть, клевета, не всегда умелое хозяйствование — все объединилось, чтобы разрушить предприятие Кука. Восемнадцатого сентября 1873 года банкирский дом "Джей Кук и К°" обанкротился приблизительно на восемь миллионов долларов, Северная Тихоокеанская—на весь капитал, вложенный в нее, то есть на без малого пятьдесят миллионов долларов.

Не трудно себе представить, что произошло, когда в один и тот же день и час потерпел крах крупнейший финансист и крупнейшее железнодорожное предприятие своего времени. "Финансовый гром среди ясного неба", писала филадельфийская газета "Пресса". "Если бы в жаркий летний полдень выпал снег, это не вызвало бы большего удивления", вторила ей "Инкуайэрер". Широкая публика, ослепленная небывалыми успехами Кука и считавшая его несокрушимым, не сразу поняла, что случилось. Никто не хотел верить! Джей Кук— банкрот? Чепуха, с ним это не может случиться. Тем не менее Кук обанкротился, и нью-йоркская фондовая биржа, зарегистрировав в тот же день еще целый ряд банкротств, на неделю прекратила свою деятельность. Железная дорога компании "Лейк Шор" не смогла покрыть ссуду- в миллион семьсот пятьдесят тысяч долларов. Объединенное акционерное общество по кредитованию, связанное с Вандербильдтом, закрыло свои двери, предварительно выдержав долгий натиск вкладчиков. Нью-йоркское национальное общество по кредитованию, в сейфах которого хранилось на восемьсот тысяч долларов государственных ценных бумаг, не смогло получить под них ни единого доллара и тоже приостановило платежи. Теперь уже все заподозрили недоброе, тревожные слухи поползли по городу.

В Филадельфии первой вестью о катастрофе явилась краткая депеша в адрес биржевого комитета от представителей нью-йоркской биржи: "Носятся слухи о банкротстве "Джей Кук и К°". Отвечайте". Никто этому не поверил, и депеша осталась без ответа. Такая мысль никому и в голову не приходила. Биржевой мир попросту не обратил внимания на это нелепое сообщение. Каупервуд, недоверчиво присматривавшийся к успехам компании "Джей Кук" и блистательному изобретению ее главы, то есть продаже ценных бумаг непост родственно населению, был, может быть, единственным человеком, подозревавшим возможность краха. Однажды он напи- сал (в ответ на чей-то запрос) великолепный критический обзор деятельности этой компании, отмечая, что никогда еще такое грандиозное предприятие, как Северная Тихоокеанская железная дорога, не зависело от кредитоспособности одного банкирского дома—вернее, одного человека, и что он, Каупервуд, считает это рискованным. "Я отнюдь не убежден, что территория, по которой проходит упомянутая железная дорога, так уж необыкновенна по своим климатическим условиям, почве, качеству леса, обилию минералов и т.п., как это расписывают мистер Джей Кук и его присные. Я также не думаю, чтобы это предприятие в настоящее время или в ближайшем будущем могло приносить прибыль, соответствующую огромному количеству акций, им выпускаемых. Такая постановка дела рискованна и чревата опасностью".

Едва прочитав вывешенную на бирже телеграмму, Каупервуд уже стал думать, что произойдет, если банкирский дом "Джей Кук и К°" в самом деле объявит себя банкротом.

Долго размышлять ему не пришлось. На доске рядом с первой появилась вторая депеша, гласившая: "Нью-Йорк, 18 сентября. "Джей Кук и К°" приостановил платежи".

Каупервуд не сразу поверил своим глазам. Его охватило страшное волнение при мысли, что настал долгожданный случай. Вместе с другими биржевиками он помчался на Третью улицу, где в доме 114 помещался этот знаменитый старинный банк. Ему нужно было убедиться воочию. Позабыв о своем обычном спокойствии и сдержанности, он не постеснялся бежать бегом. Если это правда, то пробил его час! Вот-вот начнется повсеместная паника, разразится великое бедствие! Акции начнут стремительно падать в цене! Надо быть в самом круговороте надвигающихся событий! Необходимо также позаботиться, чтобы братья и Уингейт находились поблизости. Он будет давать им указания, когда и что продавать и покупать. Его час настал.

Следующая глава:
Глава 59. Большие события
Предыдущая глава:
Глава 57. Тринадцать месяцев

Вход

Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов: