Глава 6. Часть 7. Приближенные короля

Сеттиньяз отложил Беллоу и подошел к столу. В папке лежал только один лист машинописного текста. Он про­чел: «Сеттиньяз, Дэвид Джеймс, родился в Нью-Йорк-си­ти, штат Нью-Йорк, 2 сентября 1923 года. Смотри предыду­щее досье. Период с 1 января по 31 декабря 1966 года: никаких нарушений. В соответствии с полученными инст­рукциями наблюдение прекращено с 1 января 1967 года в ноль часов». Вместо подписи - буквы «Дж».

- Джетро, - пояснил Реб. - Диего должен был рас­сказать о нем Джорджу Таррасу, а он - вам. Да, это он присылает вам одно за другим все досье. И в дальнейшем будет это делать.

- С каких пор я… нахожусь под наблюдением?

- С 1 января 1950-го, с ноля часов. Но вы ведь догады­вались об этом.

- И что он откопал обо мне?

- К его величайшему сожалению, ничего. Ничего серь­езного. Джетро считает, что все люди, находящиеся на свободе, - неразоблаченные преступники. Вы и Таррас заставили его усомниться в этом основном постулате. «Таррас тоже», - подумал Сеттиньяз, которого это немного утешило.

- Таррас тоже, - сказал Реб, приводящий в отчаяние своим умением читать чужие мысли.

- И с него тоже снято наблюдение?

- Да.

Реб поднял руку:

- Дэвид, ответа на вопрос, с какого времени я приказал Джетро не следить за Джорджем Таррасом, не будет. Так не задавайте его, прошу вас. Не так важно знать, оказал ли я полное доверие Джорджу раньше, чем вам, или наоборот. К тому же вы и так знаете, как обстоит дело. Вы сейчас спросите, почему я, державший вас под наблюдением более пятнадцати лет, теперь решил прекратить его. Ответ: не знаю. Вероятно, потому, что наступает в жизни момент, когда ты должен полностью довериться кому-то.

- Вы приводите меня в отчаяние.

- Моей манерой задавать вопросы и отвечать на них? Я знаю. Но иначе не умею.

И он засмеялся:

- Скажем, иногда так получается невольно. Но смех очень быстро оборвался. Взгляд снова затума­нился. Он смотрел на Сеттиньяза.

- Прошло двадцать два года и сто пятьдесят четыре дня, Дэвид. Вы помните Маутхаузен?

- Да.

- Ваши воспоминания абсолютно точны?

- Конечно, не так, как ваши.

Взгляд серых глаз стал очень тяжелым, сверлящим и почти гипнотизирующим.

- Боже мой! Те звуки жизнь родит простая… Дэвид? Помните, как дальше?

Сеттиньяз чувствовал, что слабеет неизвестно почему. Волнение охватывало его.

- Кротко ропщут звуки, город оглашая…

- Да, Дэвид!

- Что с собой ты сделал? Ты богат слезами… Что ты, бедный, сделал с юными годами?..

И он замолчал. Реб был доволен. Он улыбался необык­новенно ласково и дружелюбно:

- Я не хочу… как сказать?., играть на ваших чувствах. Так говорят по-французски, не правда ли? Или предавать­ся воспоминаниям в вашем присутствии…

Он размял ноги, кисти рук - когда он вынул их из кар­манов куртки, пальцы разжались и стал виден глубокий шрам у основания большого и указательного пальцев.

- Я действительно только что подумал о том дне в мае 1945-го, когда шел сюда. «Я никогда не забуду, что спас вам жизнь». Это тоже француз написал. Вы действительно не должны забывать, что, не будь вас, я был бы мертв. Я тоже помню об этом.

- Вы никогда ничего не забываете.

- Это не всегда хорошо, Дэвид.

В словах его звучало почти отчаяние, и это было просто непостижимо. Эмоции вновь захлестнули Сеттиньяза, и он подумал: «А молодая женщина там, внизу, похожа на Чармен…» Опять воцарилось молчание. Реб Климрод встал и начал ходить.

- Хайме Рохас, - сказал он. - Мне было интересно, сколько времени понадобится вам, чтобы вычислить этого человека. Вы оказались оперативнее, чем я ожидал. И как только понял, что вы все знаете, стал нарочно избегать вас. Я не был готов. Кто навел вас на след? Франсиско Сантана?

- Да.

- Я заметил, как он удивился, услышав от меня об этих восьми миллионах деревьев. А вы ездили к нему в Мериду. И, конечно, он сказал вам об этом. Дэвид, два че­ловека носят почти одинаковую фамилию. Хайме Рохас и Убалду Роша. Второй - бразилец. Вы не должны путать их. В скором времени вы узнаете и другие имена: Эмерсон Коэлью и Жоржи Сократес. Они тоже бразильцы. Энрике Эскаланте, Джим Маккензи, Ян Кольческу, Тражану да Силва, Унь Шень, Уве Собески, Дел Хэтэуэй, Элиас и Этель Вайцман, Морис Эверет, Марни Оукс не так важны, даже если, с моей точки зрения, это чрезвычайно полез­ные люди. Да, понимаю, Дэвид: никого из них вы не знае­те. Их фамилии не попали ни в одно досье. Но в этом и со­стоит смысл нашей сегодняшней встречи.

Он опять сел. Яркое солнце освещало Ист-Ривер и Манхэттен, и казалось: еще немного - и нагромождение бе­тонных башен обретет почти человеческий облик.

- Дэвид, в последние годы я вплотную занимался определенным количеством дел. Только мы с вами понимаем до конца, как их много и как они порой сложны. И вы, конечно, лучше меня знаете, чем я располагаю в смысле денег. Я никогда не любил заниматься подсчетами. Меня это мало интересует.

Он улыбнулся:

- И вы прекрасно знаете, что это никакое не кокетство с моей стороны.

- Могу представить вам все цифры, - сказал Сеттиньяз. - Только на это понадобится некоторое время. Четыре-пять недель. Ошибка возможна не более чем на два процента.

- Мне наплевать, Дэвид.

- Вы самый богатый человек в мире, намного богаче других миллиардеров.

- Очень хорошо, - весело и иронично, но без издевки ответил Реб. Он вытянул свои худые загорелые руки с белой отметиной шрама, о происхождении которого Сеттиньяз пока ничего не знал. Реб не носил часов и, разумеется, никакого кольца.

- Дэвид, вот уже несколько лет я готовлю одну чрезвычайно важную операцию, которая очень дорога мне, гораздо дороже любого предприятия, которое я мог бы зате­ять. До сего дня я вам об этом не говорил и не собирался говорить до будущего года. Это дело очень длительное, Дэвид. Мне хотелось бы, чтобы через два года, если согласитесь, вы приехали туда, на место, и посмотрели, что там происходит…

«Он все еще не решается сказать мне», - подумал Сеттиньяз, который слишком хорошо изучил Климрода, чтобы не разглядеть за всеми этими выстроенными в ряд фра­зами желания помедлить еще.

- Вы правы, - произнес Реб. - Я не решаюсь сказать вам.

- В таком случае не говорите.

- Я создаю новую страну, Дэвид.

По его словам, он уже вложил в свой проект восемьсот миллионов долларов. Но это только начало. Он считает, что понадобятся по меньшей мере четыре миллиарда дол­ларов. Может быть, и больше. Скорее всего, больше. Поскольку возникло много непредвиденных проблем. Он действительно сказал «много», точно так же, как несколь­ко секунд назад говорил, что дел, которыми он занимался семнадцать лет, «много и они порой сложны».

Художница пришла сказать, что обед готов; за столом они беседовали о живописи, книгах и фильмах, Реб упор­но защищал Никола де Сталя, на которого нападала Али Данаан…

Но как только обед был закончен, они снова поднялись в белый кабинет и заперлись в нем.

Король рассказал, что идея уже давно созревала в его голове. «С 1949 или 1950 года. Но никак не раньше». Толь­ко тогда она не была такой четкой и ясной. Долгое время он недодумывал ее до конца. Но теперь, кажется, додумал, но, может быть, и не совсем, кто знает?

- Я хочу сказать, что окончательно разобрался, в чем состоит моя мечта, Дэвид. Что же касается ее реализации, то до этого еще далеко, надо преодолеть миллион трудно­стей и сломить сопротивление… И все же я прав. Свобод­ный человек, если он неспособен до конца воплотить свою законную мечту из-за препятствий, из-за вмешательства нескольких государств или одного, прожил бы свою жизнь как заурядная личность, подвластная любому деспотизму в эпоху торжествующего варварства. Вы немного знаете меня, Дэвид… Разве я смирился бы с этим?

И Реб уже не мог остановиться, несколько часов подряд он изливался перед растерявшимся от неожиданности Дэ­видом Сеттиньязом, который то начинал верить в проект, то вдруг осознавал, какое это немыслимое безумие. И по­тому не произносил ни слова или почти, а мягкий, спокой­ный голос перечислял то, что уже сделано, что делается и что намечено.

Сеттиньяз все же спросил:

- Вы говорили об этом с Джорджем Таррасом?

Улыбка:

- Да.

- Кто еще знает о проекте? Молчание.

Взгляд светлых глаз на несколько секунд стал ужасно колючим, почти свирепым, затем погас.

- За исключением Джорджа и вас, Дэвид, никто в этой части света. Никто, помимо людей, живущих там.

- А Диего Хаас? - не удержался Сеттиньяз. Опять молчание. Спускалась ночь.

- Пока я кончил, Дэвид, - сказал Реб. - Запомните: не в будущем году, а через год я хотел бы показать первые результаты и очень надеюсь, что вы приедете. Когда вам будет угодно, начиная, скажем, с апреля месяца. Позвони­те Диего в Рио и просто скажите ему, что согласны пожить в его доме в Ипанеме. Пожалуйста, приезжайте один. И вот еще что, Дэвид: впредь я буду в основном рассчиты­вать на вас, как уже было сказано. Если вы не против. А коли так, то вам будут даны все необходимые полномочия. Я же буду очень занят в ближайшие годы…

Сеттиньяз предпринял специальное путешествие в Но­вую Англию.

Ему был хорошо знаком веселый маленький домик, снаружи выкрашенный красным лаком и внутри выдер­жанный в разнообразных тонах того же цвета. Это был дом Таррасов в Мэне. Сеттиньяз приезжал сюда сразу после вой­ны, когда был еще студентом Гарварда, а Джордж Таррас преподавал там тогда.

Домик не изменился, к нему только пристроили две комнаты:

- Чтобы разобраться… наконец-то разобраться! Разло­жить все книги, ведь я действительно не знаю, куда их де­вать.

- Смените дом.

Сеттиньяз не знал, сколько денег Таррас, получал еже­годно от Реба, но, учитывая щедрость последнего, предпо­лагал, что сумма должна быть огромной. Во всяком слу­чае, достаточной для того, чтобы старый профессор позво­лил себе купить три-четыре графства.

- Не говорите глупостей, студент Сеттиньяз. Где, черт возьми, живется спокойнее, чем здесь? И потом, я люблю этот пейзаж.

Глаза за стеклами очков смотрели очень оживленно:

- Что вас так встревожило, Дэвид?

- Он рассказал мне о своем проекте.

- А! - просто отреагировал Таррас. И затем самым ес­тественным тоном продолжил: - Я в это время пью чай, хотите чашечку?

И только тогда Сеттиньяз, смутившись, заметил, что его друг - один в доме.

- Как поживает Шерли?

- Она вышла на некоторое время, - ответил Таррас. Но Сеттиньяз обратил внимание на его тон:

- Все хорошо?

- Небольшие осложнения. Бедняжка уже не так моло­да, как ей кажется. Но ничего серьезного. Поговорим о вас.

Он весело улыбнулся, но видно было, что это та же иро­ническая веселость, которой грешил Диего Хаас

- О вас, не о Ребе. Дэвид, я безоговорочный союзник Реба. Вы, кстати, тоже, хотя и сопротивляетесь со свойст­венной вам храбростью. Я не обсуждаю его поступков. Смотрю на вещи просто: мне повезло в жизни, я встретил гения. Безумного гения или гениального безумца, как вам угодно, хотя, в сущности, тут разницы нет. Но гения. Со своей судьбой. Я люблю его, как никого в мире. Все, что он делает, хорошо. Понимаю я его или нет - почти не имеет значения. Поэтому давайте не будем углубляться в тему. Но почему вы так мучаете себя? Из-за новых обязан­ностей, которые Реб собирается возложить на вас?

- И этого было бы достаточно, чтобы я потерял сон, - признался Сеттиньяз.

- Вы собрали вокруг себя прекрасную команду юри­стов, специалистов всех профилей, лучших из тех. что можно было найти, Дэвид, у вас незаурядные организа­торские способности. Я подозревал их в вас, но Реб их раз­глядел и сделал ставку на вас, а сейчас выигрывает пар­тию. Вот уже пятнадцать лет…

- Семнадцать.

- Семнадцать лет вы собираете всю, даже самую ни­чтожную информацию о грандиознейшей империи, когда-либо созданной человеком. Вы, без сомнения, единственный, кто хоть что-то в ней понимает. Даже Реб, сколь бы феноменальной ни была его память, наверное, не смог бы… Как всегда, без молока?

- Да, как всегда.

- … не смог бы перечислить вам все свои компании. Он всего лишь человек, хотя иногда мне и приходит в голову мысль, не пришелец ли он. Сахар в горшочке с надписью «Лавровый лист». Нет, мне не надо, спасибо, я теперь не пью с сахаром, запрещено. И к тому же… вернемся в кабинет, я обожаю пить чай с булочками у камина.

Они перешли в другую комнату, покинули красную кухню, перейдя в ярко-красный кабинет, пересекли карминную столовую, бордовый холл и гостиную цвета красной герани, мимоходом бросили взгляд в алую ванную комнату, прошли рубиновую, затем гранатовую библиотеку, томатного цвета гараж, вишневый офис и цикламеновую телевизионную комнату,

- А это фантазия Шерл, - объяснил Таррас. - Цикламен! Скажите, пожалуйста!

Они уселись у огня.

- Кстати, мой дорогой Дэвид, какого черта, по-вашему, с тех давних пор, когда вы были моим студентом, я всегда отдавал вам предпочтение? Влюблен был в вас, что ли? Шутка. И Реб такого же мнения о вас. Мы говорили с ним об этом, если хотите знать. Да, разумеется, он иногда советуется со мной или вслух размышляет в моем присутствии. Он не ждет, что вы будете все время умножать его состояние, оно в этом вовсе не нуждается, возрастает само по себе и, наверное, достигнет гималайских высот, даже если вы просто усядетесь на нем, ничего не делая. Я не враг сомнений, но не слишком им предавайтесь. Лучше попробуйте эти булочки… Поверите ли? Реб велел вывезти из Ирландии целую семью, разместил ее здесь и обеспечил материально только потому, что мадам Каванаф, мозговой трест семейства, печет лучшие в мире булочки. Что правда, то правда. Так не говорите мне, что он сумасшедший, что его проект безумен и что я не в своем уме, раз поддерживаю его. - Джорж Таррас опустился в большое кресло с бордовыми подушечками. - Дэвид, мой мальчик, не знаю, когда он начнет, но, даже если конец известен заранее, это будет необыкновенно прекрасна битва. Так выпьем за безумие и мечту, Дэвид, за единственно разумные в мире вещи.

Вход

Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов: