Глава 7. Часть 1. Черепаха на деревянной ноге

40

Убаду Роша приглушил подвесной мотор лодки, и в ту же секунду стало совсем тихо. Казалось, даже течение бурной реки прекратилось, и если бы не бульканье водово­ротов, неожиданно раздававшееся то тут, то там, можно было подумать, что вода замерла. Как всегда перед рассве­том, влага, скопившаяся за ночь в верхней части стеной стоящих зарослей, стекала дождем: большие жирные кап­ли ползли по листьям и, срываясь, шлепались вниз. Но ни­каких других звуков не было слышно, и даже туканы по­малкивали.

Маккензи с Кольческу уже проснулись и, конечно же, Яуа со своими тремя людьми. Один из этих трех решил да­же встать: перешагнул через бортовую коечную сетку и скользнул нагишом в воду; погрузившись по пояс, он на­правил форштевень лодки по фарватеру, видимому только ему; время от времени над лодкой смыкался очень низкий и темный свод, и людям, сидящим в ней, приходилось ло­житься.

- Aroami, - сказал индеец.

- Остерегайтесь змей, - перевел Роша двум своим бе­лым спутникам.

Проплыли метров шестьдесят, каждый старался подтя­нуть лодку, хватаясь за ветки кустарника; вдруг в конце зеленого туннеля заиграли лучи восходящего солнца.

За туннелем оказалось озерцо, со всех сторон окружен­ное лесом. Толща серого тумана почти в метр высотой клубилась над поверхностью, распространяя вокруг лег­кий запах гари, который Роша сразу уловил своими чут­кими ноздрями Индейцы яномами, видимо, тоже. Яуа почти незаметным движением век сделал знак, что все по­нял.

Причалили к крохотному пляжу. Материализовавшись с почти фантастической скоростью, появился эскорт, их было человек тридцать, не больше. Все - абсолютно голые, на голове - тонзуры, а члены приподняты вверх и прижаты к низу живота тонким ремешком, сплетенным из лиан и завязанным между ног. Каждый индеец держал в руках огромный воинский лук из черного дерева. Никто не произнес ни слова. Лодку вытащили из воды, подняли мотор, прикрыли его брезентом и упрятали под листву. Не забыли даже стереть следы, оставшиеся от форштевня и киля на ноздреватой земле. Лес сомкнулся за группой, выстроившейся, чтобы идти дальше, в обычном порядке: две параллельные шеренги с обеих сторон тропы, если можно было говорить о тропе, ведь даже Убалду Роша двадцать лет проживший в джунглях, не различал ее. Раздался сухой хлопок, напоминающий звук спущенной тетивы, ударившейся о дугу лука.

Дозорные сразу замерли, насторожившись, затем часть из них растворилась в зарослях, а колонна застыла в ожидании. Но они быстро вернулись, с беззвучным смехом показывая на паутину, которую им приходилось срывать, чтобы проложить себе путь, - это доказывало, что врага, готовящего засаду, поблизости нет. Но Рошу не проведешь, он понимал: что-то кроется за этой игрой. Вот уже два года он не слышал о кровавых столкновениях. Но с яномами нельзя ни за что ручаться: ссора из-за женщины или на охоте могла очень быстро перерасти во что угодно, слишком много скрытых зачастую молниеносных стычек довелось ему повидать здесь, где стрелы полтора метра длиной неожиданно вдруг вылетают из густых, с виду необитаемых зарослей. Снова тронулись в путь и шли несколько часов.

Полчища визгливых обезьян проносились по зеленому своду над головами путников, но так высоко, что и стрела­ми не достать. Шествие все больше напоминало охоту. Сначала попались свежие следы кабаньего стада, и трое или четверо мужчин отделились от группы, предварительно намазав себе плечи и грудь коричневой и довольно пахучей жидкостью. Охотнику на кабана полагалось быть пахучим и соответственно разрисованным, к тому же нельзя было называть зверя, чтобы он не пропал. Следо­пыт, раньше всех заметивший кучки развороченной кабаном земли, сказал особым тоном: «Я увидел птиц», - и все поняли. Затем, через какое-то время, две другие груп­пы пошли по следу тапира, спасающегося от собак или за­мешкавшегося у норы, где затаилось целое семейство бро­неносцев. Роше повезло, в сине-зеленой мгле он нос к носу столкнулся с ярко-зеленой, чуть ли не фосфоресцирую­щей змеей и тут же убил ее ударом мачете. Он подарил змею Яуа, тот вырвал у нее ядовитые зубы, воткнул их в пень, затем отрезал голову и перевязал туловище вверху, чтобы не вытекала кровь. Индеец шаматари смеялся:

- Если охотники вернутся ни с чем, у нас все же будет мясо на сегодняшний вечер.

Но предзнаменования были счастливыми: по пути не встретили orihiye (зверя, умершего естественной смертью), не слышали крика птицы kobari, и охотники тщательно «закрывали дорогу», оставляя позади поперек тропы сломанные ветви, чтобы не прошел зверь. И тем более никто не присаживался по надобности вблизи нор броне­носцев.

Впрочем, через несколько часов охотники нагнали колонну уже с добычей - двумя пекари и другой дичью.

Вечерний привал устроили вокруг огня, над которым начали коптить мясо, а в это время молодежь подвешивала гамаки. Кроме того, незадолго до наступления ночи в стволе сухого дерева нашли пчелиный мед, развели его в воде и выпили. Ужин состоял из нескольких ара и трубачей, подстреленных в пути и сваренных в воде, но прежде всего поели жареных бананов, орехов, гусениц и головок тягантских термитов. От последнего блюда Маккензи воз­держался. Ботаник, специалист по разведению тропиче­ских фруктовых деревьев, жил и в Новой Гвинее, и в Аф­рике, но в том, что касается пищи, неприхотливостью не отличался. У Яна Кольческу, напротив, термиты буквально хрустели на зубах: он был геологом, многие годы про­вел в Андах и в горах Центральной Америки, поэтому приспосабливался ко всему намного легче, чем шотлан­дец.

К мясу животных, убитых в этот день, не притрагива­лись, это принесло бы несчастье. На следующее утро с вос­ходом солнца двинулись дальше, и сам Яуа раздувал огонь в углях, которые они оставляли, произнося ритуальное за­клинание: «Дух, дух, раздувай огонь…» - без этого вся экспедиция могла бы оказаться в опасности, на нее напали бы души мертвых, которые бродят в лесу и не могут разжечь огонь; некоторые из них безобидны, другие же, наоборот, могут погубить охотника, напав на него сзади, или, еще хуже, отнять у него «средоточие жизни».

К концу следующего дня добрались до «shabono», где находился Реб.

Лагерь, видимо, временный, был разбит на вершине холма. Здесь находилось примерно двести пятьдесят человек. Треугольные хижины поставили кругом, с внешней стороны которого возвели очень густую ограду из колючего кустарника для защиты от нападений и проникновения духов и других shawara, демонов, насылающих эпидемии и болезни. Центр был свободен. Крыши хижин были выложены из широких листьев miyoma с торчащими колючими черешками, более прочных, чем ketiba, которые использовались для шалаша на одну ночь.

Перед восходом солнца, к удивлению Яна Кольческу, Реб стал собираться. Он стоял совершенно голый, волосы спадали до плеч, на лбу - искрящаяся зеленая повязка из змеиной кожи. Он улыбнулся геологу:

- Вы тоже должны надеть пояс. На всякий случай.

И показал широкие ленты из коры, которыми матери опоясывали детей, чтобы уберечь их от дурного глаза.

Кольческу заерзал: «Смеется он или нет?»

- Наденьте, - сказал обычно молчаливый Убалду Роша.

И произнес несколько слов на яномами. Какая-то жен­щина, хихикая и прикрывая лицо руками, подошла к нему и действительно нацепила кору поверх кожаного пояса ге­олога.

Реб снял с крыши своей хижины прикрытый листьями пакет, достал оттуда кусочки коры, листья лианы и других растений, слипшиеся в жидкости, похожей на латекс. Все это он осторожно вылил на другой банановый лист. Затем оторвал волокна от старого гамака, поджег их и разложил вокруг смеси. Смесь немного погорела, но скоро погасла от ночной сырости. Реб повторил опыт с другими волокнами, очень терпеливо ждал, пока смесь не высохнет и не за­твердеет. Он помешивал маленькую кучку палочкой, но ни разу не притронулся к ней рукой.

В конце Реб растер пепел камешком, затем, завернув его в новый лист, сильно сдавил ладонями, а потом зажал даже ляжками, раскачиваясь при этом взад-вперед и бор­моча какое-то заклинание на яномами.

Из других листьев он скрутил кулек и высыпал в него пепел, приобретший охристую окраску. Между тем рядом развели огонь и положили туда бутылочную тыкву в керамической посудине. Вода в тыкве закипела. Реб, держа ку­лек над второй, но пустой тыквой, стал медленно, капля за каплей, словно процеживал кофе, лить кипящую воду на попел. Янтарная жидкость, постепенно темнея, стала по каплям вытекать из кулька.

- Кураре, - наклонившись вперед, сказал заворожен­ный Маккензи. - Только яномами делают кураре путем промывания. Все остальные индейцы Амазонки получают его посредством кипячения. Из растений стрихнинового типа готовят смесь, смешивают ее с цериевой кислотой, и получается индоловый алкалоид.

- Тихо, прошу вас, - произнес Роша. - Начинается обряд.

Освещенные лучами восходящего солнца, молча и тор­жественно приближались воины-охотники. Каждый де­ржал в руках керамическую чашечку, в которую им нали­вали порцию кураре. Разойдясь по сторонам, они почти с тем же благоговением, медленно травяными кисточками смазывали кончики своих стрел и тут же высушивали их над углями догоревшего костра.

Высокая загорелая фигура Реба застыла на месте. Глаза Климрода, казавшиеся светлее, чем обычно, пристально и вызывающе смотрели на Яна Кольческу, будто спраши­вая, заслуживает ли все это саркастической улыбки…

…и через минуту, в тот самый момент, когда солнце на­конец поднялось над бескрайним зеленым морем деревьев, в небе появился гигантский, но допотопный летательный аппарат, таких, кажется, уже не делают, - громадный вертолет Сикорского, ощетинившийся антеннами для свя­зи со всем миром.

Аппарат приземлился в самом центре стоянки каменно­го века.

- Зарегистрировано шестнадцать новых видов, - произнес Маккензи резким голосом с небольшим шотландским акцентом. - Теперь в общей сложности на этой территории нам известно двести сорок девять разновидностей деревьев, но ни одна из них не отвечает необходимым критериям: слишком велико многообразие фибровой ткани смол; целлюлоза получится более низкого качества, чем требуется по стандарту, и мы все время будем сталкиваться с проблемой повышения ее качества. Налаживать производство придется лет сорок, не меньше. А скорее всего пятьдесят - шестьдесят…

Салон вертолета был довольно просторным, его удалось разделить на две части: в одной была оборудована настоящая квартира, в другой - гараж, в котором поместился «лэнд-ровер» и джип. Квартира, в свою очередь, была делена на четыре части: одна комната предназначалась Королю, а в другой разместились шесть лежанок для шести человек, душевая и, наконец, помещение для общих сборов, где находилась также аппаратная для радио и те­лефонной связи.

Реб как раз разговаривал с Нью-Йорком.

- Мне нужны эти цифры, Тони, будьте добры, - гово­рил он по-английски своему собеседнику. - А затем пере­дайте трубку Нику. - И, посмотрев на Маккензи, спро­сил: - Проходы?

- Придется прокладывать дорогу почти в сто миль, или сто шестьдесят километров. Построить три моста. Да Силва представит вам более подробный отчет.

Реб кивнул.

- Слушаю, Тони, - продолжил он.

В течение двух минут далекий голос называл цифры.

- Тони, - опять заговорил Реб, - цены, назначенные Кусидой, скачут иногда. Свяжитесь с ним и попросите объяснить причину этих изменений. Я перезвоню через два часа. Теперь, пожалуйста, позовите Ника. Да, здрав­ствуйте, Ник, мне хотелось бы знать, почему это грузовое судно находилось в Кейптауне на четыре дня дольше, чем предусмотрено. А также почему страховая компания за­паздывает с выплатой денег. Позвоните Лэнсу Ловетту в Чикаго, пусть он этим займется. Далее: найдите Поля и скажите ему, что я позвоню через пятьдесят минут. Да, знаю, он в Ванкувере и сейчас там час ночи. Но он мне нужен. Спасибо, Ник.

И Реб повесил трубку.

- Зачем строить сто шестьдесят километров дороги, если можно использовать отрезок старой - К17?

- Все равно параллельно надо будет проводить рокад­ный путь и дел только прибавится. Но я могу спросить у да Силвы.

- Я сам спрошу, Джим. Что у вас, Ян?

- Коалин, - тут же отозвался Кольческу. - Исследо­вания девятимесячной давности подтвердились. Качество месторождения - великолепное, к тому же слои залегают буквально на поверхности. Копнешь ногой - и сразу все видно.

- Вы сделали расчеты?

- На первый взгляд там не менее тридцати - пятидесяти миллионов тонн. Я оставил на месте бригаду, как было условлено. Более точные цифры мы получим через шесть недель.

- И какое место в мире мы тогда займем? Второе?

- Третье. Но будем надеяться на лучшее.

- Гонконг на линии, - прозвучало по громкоговорителю. Реб снял трубку:

- Да, Хань. Расскажите, пожалуйста, о сингапурском деле. И только потом о Веллингтоне. Слушаю.

С высоты девятисот метров, на которой летел вертолет, вдруг стала видна просека, которую легко можно было принять за естественную. Однако этот туннель в частоко­ле деревьев прорезала взлетно-посадочная полоса длиной три с половиной километра. Через прямоугольный иллю­минатор Кольческу увидел несколько бело-зеленых построек. Он вздохнул с облегчением: нет, два месяца, толь­ко что проведенные им в джунглях, не произвели на него особого впечатления, хотя он и получал некоторое удо­вольствие от этой жизни, несмотря на массу неудобств и опасностей, которым подвергался.

Но вертолет приводил его в ужас.

Кроме того, он хотел женщину. Желательно в одежде. Дошло до того, что подвязки и бюстгальтеры стали казать­ся ему недостижимой мечтой.

Взлетно-посадочная полоса в джунглях находилась на высоте птичьего полета, в четырехстах километрах от Манаума и к северо-западу от бывшей каучуковой столицы.

В 1969 году аэропорт обслуживал не более шестидесяти домов, если не считать ангаров, где стояло двенадцать вертолетов всех размеров и семь самолетов, в числе которых были «Боинг-707», два «ДС-3» и одна «Каравелла», a также огромного скрытого зарослями гаража с сотней разнообразных машин и строительной техникой.

Маленькая термоэлектрическая станция была и вовсе незаметна, так как почти целиком уходила в землю, действительно, даже с небольшой высоты наблюдатель смог бы точно оценить масштабы сооружений, он разгадал бы, разумеется, постройки, но они показались бы ему мельче и помалочисленнее, и решил бы, что это лишь фазенда, только крупнее обычной.

Столь искусная маскировка была гордостью Тражану да Силва. На протяжении последних пяти лет, пока шли боты, он регулярно облетал стройку. И даже провел сколько аэрофотосъемок, затем, как настоящий шпион, изучал снимки в буквальном смысле слова через лупу, однократно изменял первоначальные планы, разработанные штабом из восьми архитекторов и инженеров (сам он был и тем, и другим в одном лице), иногда приходилось и самим высаживать деревья, строго следя за тем, чтобы цвет их листвы не нарушал ровного колорита, не был контрастным пятном в зеленом океане.

Однако проблему со взлетно-посадочной полосой долго не мог решить: как, черт возьми, добиться, чтобы просека почти четыре километра длиной, да еще с ответвлениями, и, конечно, прямолинейная, казалась незаметной с воздуха? Реб был непреклонен: он хотел, чтобы и днем, и ночью здесь могли садиться самые большие самолеты.

Да Силва лез из кожи вон, чтобы устранить бросающу­юся в глаза прямолинейность площадки, он выжигал боковые просеки и даже использовал обманный прием - нари­совал на взлетном поле деревья, реку, якобы пересекающую полосу (пилоты были просто в бешенстве), болото, сверкающее на солнце, как настоящее. Идея при­надлежала Гербу Толливеру. Он раньше служил в англий­ской разведке и во время второй мировой войны в Ливии здорово «подшутил» над немцами, воевавшими под коман­дованием Роммеля, построив несколько колонн из деревянных и картонных танков.

И все эти труды завершились красивой росписью самого покрытия полосы. Результат был сносным. Только не для пилотов, которые, видно, назло говорили, что не знают, куда опускать шасси.

Пришлось установить по краям разноцветные мигалки, работавшие даже днем, и посадить на наблюдательной вышке, поставленной меж деревьев у соседнего откоса (искусственного, конечно), асов по посадке самолетов вслепую.

Но главное заключалось в следующем: не уткнувшись носом в землю и не прогулявшись пешком между постройками, никто не догадался бы, что здесь живут и работают тысяча четыреста человек.

Тражану отпустил карту, и она заскользила вверх, за ней появилась другая.

- Вот здесь хребет Курупира. Река Катримани - на юге, а здесь - Мукажаи. Справа - истоки Апиау. Ян Кольческу работал в этой зоне, - толстым карандашом он нарисовал на прозрачной пластиковой пленке круг. - Я собирался использовать дорогу К17, которая, если судить с высоты птичьего полета, тянется на семьдесят километ­ров, не более. Но работа потребовалась бы огромная, мест­ность сильно пересеченная, отроги хребта Парима с вершинами в четырнадцать - пятнадцать тысяч метров…

Пока он говорил, Реб неотрывно смотрел на него, и, как всегда, возникало очень неприятное ощущение, что он за­ранее знает все, что ему хотят сказать.

Бразилец Тражану да Силва был приглашен на работу адвокатом из Рио Жоржи Сократесом шестнадцать лет назад, в 1953-м. Тражану был тогда всего лишь топографом, хотя и очень гордился своим первым дипломом. Но так продолжалось недолго: его послали в Швейцарию в Цю­рихский политехнический институт, где преподавал сам Эйнштейн. Все расходы были с лихвой оплачены. Затем, по-прежнему бесплатно и даже получая кое-какие деньги, он, по рекомендации некоего Субиза, два года стажиро­вался на крупнейшем марсельском предприятии по обще­ственному строительству «Гран траво де Марсей», известном во всем мире. Затем работал на Кубе, в аэропорту Гонконга и в Соединенных Штатах. И только после перешел на службу непосредственно к Ребу.

Да Силва, как и все окружающие, называл его Ребом и не просто уважал, а чуть ли не благоговел перед ним; восхищение его было безграничным, а чувство дружбы - застенчивым, но верным.

- Согласен, - сказал Реб. - Прокладывайте эту просеку, как считаете нужным. Посоветуйтесь с Яном, он провел несколько съемок местности, и они могут дополнить ваши. Теперь перейдем к порту. Тражану, как двигаются дела?

Реб говорил на португальском, иногда вставляя несколько слов на испанском, английском и французском, зависимости от собеседника и языка или языков, которые они знали.

Да Силва достал другие карты, все они были составлены за пятнадцать последних лет группами лучших специалистов из «Рэнд энд Макнелли», Чикаго, токийской компании «Тейкоку Соин», «Эссельте Ман Сервис» из Стокгольма, «Мондадори-Макнелли» из Штутгарта и географического факультета университета Сан-Паулу.

Порт, расположенный на берегу Риу-Негру, в тридцати километрах на северо-запад от Араки, начали строить недавно. По генеральному плану это был один из трех предусмотренных портов. Строительство двух других либо было, намечено, либо уже началось: один - все на той же Риу-Негру, в ста километрах к югу от Моры, где родился Убалду Роша, другой - на самой Амазонке, ниже Манауса и неподалеку от Итапираньи. Да Силва, насколько мог коротко, точно и быстро, доложил о проделанной работе.

Он собирался добавить кое-что о строительстве базы в Каракараи, самой северной точке на Риу-Гранде…

- Спасибо, Тражану, я побывал там не так давно. Ког­да вы едете в Рио?

- Это не к спеху, - ответил Да Силва, возвращая улыбку.

Шесть месяцев назад из Нитероя к нему приехала жена с двумя детьми. Теперь они ходили в школу, построенную в прошлом году. И поскольку он был увлечен работой, скучать по Рио ему было некогда.

Было уже около восьми утра. До этого в течение двух часов Реб выслушал отчеты двух агрономов - Энрике Эскаланте и Унь Шеня, выполнявших каждый свою задачу: первый занимался фруктовыми культурами, какао, гевеей и каштанами в русле Пары, Унь Шень же - наполовину камбоджиец, наполовину француз - уделял основное внимание рисовым плантациям и животноводству.

Он родился в Кампонгтяме, в Камбодже, и так же, как Тражану Да Силва, получил диплом агронома благодаря системе стипендий, назначаемых фондом, который возглавлял некий Джордж Таррас. Унь Шень и Эскаланте работали вместе в Малайзии и на Филиппинах по заданию трех компаний - этими компаниями руководил Хань. С Филиппин, например, Унь Шень вывез несколько сортов чонкозерного риса, который, с его точки зрения, сможет без труда прижиться на землях Амазонки.

Чуть писклявым голосом он заметил:

- Я рассчитываю на два урожая в год, в августе и янва­ре, сбор - примерно пять тонн с гектара.

- А какой средний показатель в Бразилии?

- Полторы тонны с гектара. Кроме филиппинского риса, мы посеем суринамский сорт «агеши». На опытных полях результаты очень убедительны.

- По поводу силосных башен поговорите с Уве.

- Уже поговорил. Он вам расскажет об этом в самолете.

Уве - это Уве Собеский. В его паспорте было указано, что он западный немец, но он был родом из Восточной Пруссии и со всей семьей перебрался за «железный зана­вес» на грузовике, который сам же покрыл броней. В каче­стве члена амазонского штаба он выполнял задания, свя­занные с техническими сооружениями, заводами, плотинами и электростанциями. Под его началом находи­лось около пятидесяти инженеров самых разных профилей и национальностей.

Эскаланте, Да Силва и Унь Шень в этот день остались на месте, а Уве поднялся в «Боинг-707» вместе с Делом Хэтэуэем, американцем, отвечающим за разработку под­земных ресурсов (он сотрудничал с Яном Кольческу, кото­рый в основном занимался разведкой полезных ископае­мых), и другим человеком, географом, который, как и он. был из Северной Америки. Его звали Морис Эверетт. На протяжения девяти лет он координировал работу картографов, следил, чтобы различные группы были изолированы друг от друга, дабы нигде не был зафиксирован весь план целиком.

На борту самолета оказалась также Марни Оукс, - белокурая и спокойная женщина лет сорока пяти; красотой она не отличалась, но зато была поразительно энергична; Марни отвечала за материально-техническое обеспечение, транспорт, передвижения каждого человека, в том числе и Реба, по крайней мере в периметре Амазонки. Eе служба осуществляла также контроль за средствами связи. Это она прислала «Сикорского» в точно назначенный на неизвестную поляну в джунглях.

«Боинг» поднялся на исходе утра. В три часа пополудни он приземлился в Рио, в аэропорту Сантуш-Дюмон. Он летал под панамским флагом и официально принадлежал туристской организации, возглавляемой лондонской миллионершей Этель Кот.

В Рио их встречал Диего Хаас.

Но не один.

Жоржи Сократес тоже был здесь. Как обычно, Реба Климрода встречали предельно скромно. Он всегда возражал против шумных сборищ в его честь в аэропортах и других общественных местах. И, действительно, выйдя из самолета, весь штаб незаметно растворился, Реба никто не сопровождал.

- Будто они и знать тебя не знают, - пошутил Диего.

Он проводил Реба до машины, где уже сидел Сократес с набитым документами чемоданчиком на коленях. Жоржи был покрупнее Реба, а его четкость и умение держаться непринужденно, даже элегантно, в чем-то напоминали Сантану. Он работал у Реба с 1952 года. Его состояние, полученное в семье, было довольно значительным и до встречи с Королем, но с тех пор оно увеличилось в десять раз. Помимо португальского, он говорил на четырех язы­ках: английском, французском, испанском и итальянском. Диего считал его таким же умным, как Поль Субиз, и чуть ли не равным по интеллекту Джорджу Таррасу; с точки зрения Диего, Таррас олицетворял собой вершину челове­ческого разума. Реб, разумеется, был вне конкуренции.

- Серьезные проблемы с ди Андради, - сказал Сокра­тес, как только машина тронулась.. - Он возобновил ак­тивность, как вы и предвидели. Требует, чтобы пятьсот тысяч долларов были положены на его счет в Швейцарии.

При выезде из аэропорта Диего повернул налево. Он направил старенький «Шевроле» к Музею современного искусства, где висела афиша выставки Миро, затем поехал по проспекту Бейра-Мар, вытянувшемуся вдоль пляжа и бухточки Фламенгу. На заднем сиденье Реб читал бумаги, приготовленные Сократесом.

- Ваше мнение? - спросил Реб.

- Я, разумеется, не стал бы платить, - ответил Сокра­тес. - Он не стоит этих денег, и сама постановка вопроса недопустима. Можно спросить?

- Да.

- У вас есть способы разделаться с ним? Не отрываясь от бумаг, Реб улыбнулся:

- Есть. Чем он угрожает?

- Один из его дядюшек - большая шишка в Службе защиты индейцев. Ди Андради полагает, что сможет на­строить всю эту организацию против вас или по меньшей мере - ведь он, разумеется, не знает о вашем существова­нии - против тех ваших представителей, которые извест­ны ему как официальные собственники. Он угрожает им, то есть нам, самыми страшными неприятностями, собира­ется выдвинуть обвинения в жестокости и организованном геноциде.

Серые глаза оторвались от документов и остановились на Сократесе. Тот сразу же поднял руки в умиротворяю­щем жесте:

- Спокойно, Реб. Знаю, как вас задевает эта проблема. Но я информирую, и только. И не вините меня, я тут ни при чем.

Прямо впереди показалась Сахарная голова и холм Ур­ка. Автомобиль Диего, повернув налево по Ларгу ди Мачаду, стал удаляться от моря и подниматься к Ларанжейрас и Косме- Велью. Меж домов иногда мелькала вершина Корковаду с взметнувшимся к голубому небу монументаль­ным белым Христом в тридцать метров высотой.

- Имя дяди? - спросил Реб.

- Жоан Гомеш ди Оливейра.

Реб прервал чтение и вроде бы с интересом разглядывая убранство длинной улицы Ларанжейрас в том самом квартале, где Кофейные Короли понастроили роскошные особняки, palacetes. Но в этот момент Диего ухитрился поймать взгляд Реба, затянутый поволокой, и все понял: «Он в бешеной ярости».

- Упомянутый дядюшка, между прочим, - владелец одной из этих скромных… лачужек, вот тут, перед вами. Не желаете ли взглянуть на этот домик с гибискусами огромной террасой…

- Нет, спасибо, Жоржи, - невозмутимо ответа Реб, - не вижу нужды. Я займусь этим. Что еще?

- Миллиард проблем.

Диего ехал прямо по склонам Корковаду, неподалеку от забавного вагончика, поднимавшегося по зубчатым рельсам. Въехал в великолепное родовое имение Сократесов (настоящая их фамилия была намного длиннее), в тропический парк с обезьянами и изумительными гигантскими бабочками, черно-белой окраски размером сантиметров в двадцать. Остановился перед белым портиком и выпустил пассажиров. Затем предоставил автомобиль заботам слуг и отправился в кинозал, где привык проводить время. Те­перь, когда Реб вернулся, он был спокоен и счастлив. Он просмотрел «Безвозвратную реку», затем «Некоторые любят погорячей» и уже досматривал «Ниагару», наполовину насладившись своей полугодовой дозой Мэрилин Монро, как вдруг появился Реб.

На сей раз Климрод сел на переднее сиденье.

- Домой? - спросил Диего.

- Домой.

Они спустились по Ботафогу, окутавшая Рио ночь за­жгла море сверкающих огней над городом, который Диего предпочитал всем другим городам мира.

- Устал?

- Да, - ответил Реб.

«Но он не успокоился. Ярость бушует в нем и нарастает. Вулкан просыпается», - думал Диего. Он надеялся, не очень веря в это, что ему удастся увидеть в деталях пред­стоящую расправу с Андради и его тонтон-макутом.

- Не знаю, кого выбрать на сегодняшний вечер - Джину, Сандру или Мелиссу?

- И выбрал Мелиссу.

- Ты бы хоть сделал вид, что удивлен, черт возьми.

Они нырнули в Новый туннель и за проспектом Атлан­та выехали на Леми и Копакабану. Дом Диего находился в следующем квартале, Ипанеме, постройки здесь были невысокими, но район уже конкурировал с Копакабаной. Небольшая вилла из двенадцати комнат стояла на маленькой тихой улице, откуда была видна лагуна Родригу ди Фрейтаса; зеленая масса Корковаду глядела в проемы застекленных дверей.

Три смазливенькие веселые мулатки прислуживали им за столом в ритме самбы. Для Диего они были «обычным блюдом», хотя он не отказывался и от лакомств.

И Реб, и Диего ночь провели спокойно. Мелисса была четвертой мулаткой, певицей; она ждала в постели (что было ей не в новинку), пока в звуконепроницаемом кабинете на первом этаже Реб выстреливал новую обойму телефонных звонков. На следующее утро оба опять ехали вместе в сторону аэропорта.

Реб хотел сам встретить Дэвида Сеттиньяза, впервые приезжавшего в Бразилию.

Вход

Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов: