Глава 7. Часть 4. Черепаха на деревянной ноге

46

- Нам надо решить немало проблем, - сказала Этель Вайцман. - Но больше всего нас беспокоят gatos, а также так называемый город Порту-Негру.

Сеттиньяз понятия не имел, кто такие эти gatos. Что же касается Порту-Негру…

- Gatos значит кошка. Прозвище. И не очень прият­ное. Речь идет о торговцах рабочей силой, если не ска­зать - торговцах живым товаром. До нашего с Элиасом приезда компании набирали людей через частные агентст­ва по найму. Тогда было много других сложностей, и ни­кто не подумал о системе контроля. Результат: эти агент­ства стали наживаться и до сих пор наживаются на peoes.

Некоторые gatos отбирают до пятидесяти процентов за­работка людей с северо-запада, которым предоставили право въезда к нам и в кредит оплатили дорожные расходы.

- Вы сказали об этом Ребу?

- Да. Он предоставил нам карт-бланш. И правильно сделал, мы ведь все равно занялись бы этим делом. Сейчас наша задача - обойти этих gatos. Уже создано агентство по найму в Белене, другое - в Сан-Луисе, в штате Мараньян, к югу от Белена. Еще два скоро откроются в Рио и Сан-Паулу - для инженерно-технических кадров, которые мы набираем. Там будут работать люди, в которых мы уверены и которых будем контролировать, не сомневай­тесь в этом…

Но проблема Порту-Негру казалась неразрешимой. Это было связано с существованием там трущоб, уже насчитывающих пятнадцать тысяч обитателей, число которых постоянно возрастало.

- И об этом мы говорили с Ребом, Дэвид. Но он ничего не хочет делать. Говорит - и, признаться, он прав, - что Порту-Негру находится за пределами наших территорий, географически… и политически, если можно так выразиться, но в любом случае - экономически; и это не имеет никакого отношения к его проекту. Нам не удалось убедить…

Трущобы возникли стихийно вследствие скопления ни­щих переселенцев из северо-восточных районов Брази­лии, тех, кого агентства по найму не приняли на работу из-за недостаточной квалификации или по какой-то дру­гой причине. Эти люди разместились в кое-как выстроенных на сваях хижинах почти напротив Илья-Дорада, но на другом берегу Риу-Негру, километрах в пятнадцати. Они осели там в надежде когда-нибудь проникнуть в новое Эльдорадо, где можно найти работу или по меньшей мере хоть какие-то заработки.

- Дэвид, это проказа, и скоро она станет омерзитель­ной, уже стала, мы повидали мир, знаем, как и что проис­ходит и во что выливается. Через три года произойдет не­что немыслимое. Но ничего не поделаешь, Реб не хочет и слышать об этом. Он считает, что за Порту-Негру несет ответственность не только бразильский флот - ведь район расположен на прибрежной полосе, - но и бразильское правительство. Сделай он хоть что-нибудь, говорит Реб, завтра его щедрость привлечет сто тысяч человек, миллион и больше. А он не может взять на себя заботу обо всех нищих планеты. Дэвид, Реб изменился, что-то в нем происходит, он все больше и больше отдаляется, становится для нас почти недоступным. Он просто одержим своей мечтой. Хотите знать наше мнение? Нам кажется, что ему не так уж и неприятно видеть, как без конца разрастается и распухает этот раковый нарост напротив его земель. Ибо тогда весь мир сможет сравнивать, видеть разницу между тем, что сделал он, и тем, что другие не пожелали или не могли сделать…

После 1974 года Дэвид Сеттиньяз очень часто встречался с супругами Вайцман. Иногда даже в их крохотной нью-йоркской квартире, заваленной фотографиями детей всех цветов кожи (у них самих было два сына и три дочери и, конечно, множество внуков и внучек). Насколько ему было известно, Этель и Элиас Вайцман были единственными в мире людьми, которые, зная Реба Климрода и то, как безгранично он богат, ценя его гений, тем не менее имели свои независимые суждения о нем и даже ставили под со­мнение принцип его вечной непогрешимости.

Все другие Приближенные Короля в глубине души боя­лись его, но были ему фанатически преданны.

Ничем другим нельзя объяснить их невероятную, не­истовую активность между 1967 и 1980 годами, когда со­здавалось и почти было построено королевство; Дэвид Сеттиньяз имел уникальную возможность наблюдать все это.

С 1950 по 1980 год в амазонский проект было вложено в целом девять миллиардов сто пятьдесят миллионов долларов. Эту цифру называет Дэвид Сеттиньяз. Он, кстати, единственный человек (неизвестно, занимался ли такими точными подсчетами Климрод), кто может оценить разме­ры затрат. Шесть миллиардов были вложены самим Ре­бом, остальное получено за счет самофинансирования, так как королевство использовало собственные ресурсы по мере того, как их обнаруживали.

Сумма более или менее правдоподобная.

Однажды Король сказал Сеттиньязу и Таррасу, что его основная идея, за которой последовали дальнейшие шаги, состояла в следующем: Реб понял, что бум средств массовой информации во всем мире неизбежно повлечет за собой бумажный кризис, и это произойдет в восьмидесятых годах, если не раньше. Значит, лесоразработки, позволяющие наладить производство целлюлозы, были бы уникальным решением проблемы при условии, что это будет сделано в крупных масштабах.

Дальнейшее подтвердило его правоту, предвидение оправдалось.

В пятидесятых годах стремление Реба завоевать мир и желание помочь индейцам выжить столкнулись. Тем не менее он будет параллельно добиваться противоречащих друг другу целей: чтобы найти нужные ему леса, затем землю для создания собственного мира, он устремится в леса и на земли, являющиеся естественной средой обита­ния индейцев, которых он решил защищать. Как он мог жить, нося в себе это противоречие? Загадка. Страсть к сотворению нового мира победила в нем гуманное чувство.

С 1953 года инженер-лесовод Энрике Эскаланте разыски­вал быстрорастущие деревья. Теоретически все было просто, в амазонских джунглях произрастает несколько сотен пород деревьев, в основном мало пригодных для про­изводства целлюлозы, из них делают бумажную массу. Кроме того, эти деревья первобытного периода растут пол­века и больше. Завершив поисковую экспедицию, Эска­ланте и его группа отобрали карибскую сосну, которая растет в Гондурасе, эвкалипт (eucalyptus deglupta) и, глав­ное, Gmelina arborea, азиатское дерево, распространенное в Нигерии и Панаме; последнюю породу они исследовали в серии опытов. Темпы роста деревьев были более чем удовлетворительными, двадцать лет у эвкалипта, шест­надцать - у карибской сосны и самое главное - шесть-семь у гмелины. Освоение земель началось в 1954 году с распашки ста тысяч гектаров (это были участки, куплен­ные Убалду Рошой за алмазы), а примерно через четверть века площадь лесоразработок достигла почти миллиона гектаров, две трети которых были заняты исключительно гмелиной.

Вначале фабрики по изготовлению бумажной массы и термоэлектрические станции, обеспечивающие их энер­гией, создавались по принципу помельче и побольше. Вы­строили четырнадцать объектов. Но в 1978 году Уве Собеский стал достраивать их и даже заменять огромными сооружениями, которые привлекли внимание обществен­ности и международных средств информации, правда, в меньшей степени: речь шла о четырех гигантских комплексах, включающих целлюлозные фабрики и электро­станции; размеры сооружений приблизительно были таковы: двести сорок метров в длину, сорок пять в ширину и почти пятьдесят семь в высоту - объем, соответствующий двенадцатиэтажному зданию, занимающему площадь в два с половиной футбольных поля.

Строительство финансировали три компании во главе с Полем Субизом, Ханем и Тадеушем Тепфлером; монтиро­вали конструкции в Японии на верфи в Куре, той самой верфи, с которой Джордж Таррас завязывал контакты еще в 1951 году. Японцы возводили эти громадины прямо на плавучих платформах… и поскольку эти платформы нель­зя было провести через Панамский канал, чтобы избежать «ревущих сороковых» [«Ревущие сороковые» - название 40-х и 50-х широт Южного полушария, где над океаном дуют сильные и устойчивые западные ветры, вызывающие частые штормы.] у мыса Горн, Ник Петридис, на ко­торого была возложена задача перегнать их к устью Ама­зонки, выбрал трехмесячный маршрут в двадцать шесть тысяч километров, через Внутреннее Японское море, про­лив Кии, Тихий, затем Индийский океаны, мыс Доброй Надежды и, наконец, Южную Атлантику.

И вот платформы были установлены недалеко от Риу-Негру в специально вырытых бригадами да Силвы бассей­нах и закреплены на семи тысячах пятистах сваях из macarenduba, чрезвычайно прочного и почти не гниющего дерева, что растет в бассейне Амазонки. Специально по­строенные шлюзы позволяли спускать воду, а затем за­полнять ею эти искусственные бассейны и в случае необ­ходимости спускать платформы на воду, перемещать их и переправлять в любую точку земного шара.

Для перевозки леса к 1967 году построили железную дорогу; бревна доставляли к путям на грузовиках. Длина железнодорожной сети на 1 мая 1980 года: четыреста во­семьдесят километров, а генеральный план предусматри­вал тысячу.

Тюки с целлюлозой грузили, естественно, на суда, при­надлежащие компаниям, состоящим в ведении Петридиса; сырье экспортировали в Европу, Соединенные Штаты, Японию и Венесуэлу. Производственная мощность фабрик: две тысячи двести тонн в день, или восемьсот тысяч год. Первые лесопильные заводы появились уже в 1954 году. Но самый современный, с лазерным оборудование был построен к февралю 1979-го, и один лишь этот завод выпускал сорок тысяч тонн обычных и спрессованных досок в год.

Фабрика печатной бумаги на двести пятьдесят тысяч тонн начала работать в 1976-м.

Что же касается разработок полезных ископаемых, то к 1972 году вошел в эксплуатацию завод по производству каолина, который был рассчитан на выпуск двухсот пятидесяти десяти тысяч тонн продукции в год; запасы ресурсов, на базе которых работало предприятие, оценивались в шесть­десят миллионов тонн, а может быть, и на сто миллионов больше.

По мере того как геологические партии Яна Кольческу открывали все новые месторождения, налаживалась и их добыча. Были найдены: фосфат, флюорит, никель, торий, цирконий, редкоземельные элементы и уран. И, разумеется, золото, алмазы, изумруды и полудрагоценные камни. Но это была секретная сфера деятельности Короля, и Кольческу сообщал данные одному лишь Ребу Климроду. Последний, видимо, хранил их в своей персональной, как говорил Сеттиньяз, «шкатулке».

В сельскохозяйственной области восемнадцать компа­ний, за которые отвечали Эскаланте и Унь Шень, а руко­водили ими бразильские доверенные лица (в свою очередь подчиняющиеся Жоржи Сократесу и Себастиану Коэлью, сыну Эмерсона), отлично наладили дело. Рис, который вначале выращивали только для нужд королевства, в ско­ром времени стал источником прибыли. Генеральный план предусматривал обработку двухсот двадцати тысяч оро­шенных или предназначенных для орошения земель, где можно было собирать до пяти тонн зерна с гектара два раза в год, - расчеты Уня оказались точными. К маю 1980 года эта ошеломительная программа была уже наполовину реа­лизована; сто сорок силосных башен на двадцать тысяч тонн каждая и два завода по очистке зерна, рассчитанных на обработку тридцати тонн в час, функционировали в этой сфере с 1969 года.

Животноводство - сто двадцать тысяч голов на 1980 год - развивалось во всех районах; крупный рогатый скот разводили в местах, где высаживали карибскую сосну; южнее, по краю амазонских территорий - свиней и пти­цу. В 1972 году внутренний рынок был обеспечен, а со сле­дующего года начался экспорт продукции.

В 1966 году Эскаланте и выдающийся бразильский уче­ный Мадейра создали экспериментальный сельскохозяйст­венный центр. Основное внимание здесь уделялось какао (было установлено, что его можно выращивать среди поса­док гмелины), традиционной гевее, каштанам Пары, цит­русовым, масличным пальмам, сахарному тростнику, ма­ниоке и сое.

Научно-исследовательский центр был создан в 1974 го­ду. Здесь с 1975 года начали разработку карбохимического соединения на основе древесины, горючего для автомоби­лей, из смеси сахарного тростника и маниоки и, наконец, изучали различные способы получения метанола и мета­на. При этом основополагающим принципом исследований был принцип полного самообеспечения, в том числе и нефтью, и главное - очень рациональное использование ресурсов.

Первый пятилетний план, разработанный для этих це­лей, был выполнен до мелочей к 1962 году.

К маю 1980-го задачи пятого по счету пятилетнего пла­на на шестьдесят процентов были реализованы.

В тот момент, а именно в мае 1980 года, никто, за иск­лючением Тарраса, Сеттиньяза и Приближенных Короля, да еще, пожалуй, человек шестидесяти инженеров очень высокого ранга, пилотов и радистов, не знал, что же на са­мом деле представляет собой Реб Климрод.

Ни в одной газете, ни в одной публикации не упомина­лось его имя и тем более не публиковались его фотогра­фии.

47

Тудор Ангел, адвокат из Лос-Анджелеса, румын по про­исхождению и Приближенный Короля, занимавшийся многими проблемами, но в основном золотыми приисками, умер в июне 1976 года за рулем своего автомобиля на бульваре Кахьюэнга в Санта-Монике, Калифорния.

Шерли Таррас скончалась спустя девять дней, 28-г числа того же месяца, после десятилетней борьбы с разъедавшим ее раком.

Дэвид Сеттиньяз узнал об этом от Короля.

- Когда это случилось? - спросил он, потрясенный известием.

- Три часа назад.

Голос Реба звучал довольно странно, и Сеттиньязу понадобилось некоторое время, чтобы понять, почему.

- Вы на самолете?

- Да. Мы вылетели из Рио два часа назад. Я немедленно отправляюсь в Бостон, Дэвид. Хотите присоединиться ко мне?

Наверное, именно это больше всего тронуло Дэвида Сеттиньяза. Смерть Шерли Таррас, которую он знал бо­лее тридцати лет и любил почти как мать, глубоко его опе­чалила, хотя случившееся не было большой неожиданно­стью: четыре года назад Сеттиньяз уже знал, что она обречена.

Неожиданной новостью оказалось другое: сам Король собрался ехать на похороны.

«До этого мы с ним не виделись год и три месяца. Вы­полняя четко сформулированное Ребом распоряжение, я передавал Марии Оукс документы, которые хотел ему по­казать (сообщал о финансовых трудностях, возникших в нашей казне в связи с бесконечными изъятиями денег по его требованию). Бумаги возвращались ко мне через три дня, - в собственные - руки - совершенно секретно, - их привозил один из безымянных курьеров Джетро. Ко­роткая записка гласила: «Я знаю. Делайте, что возможно». Помню, что в такие моменты я представлял себе его го­лым, на лбу - зеленая повязка из змеиной кожи, а вок­руг - непроходимые, бесприютные джунгли, где он среди этих безграмотных индейцев чувствует себя как дома, пи­тается Бог знает чем и при этом отдает мне приказы».

Джордж Таррас тоже вспоминает. Шерли умерла около девяти часов утра. По-своему это было облегчением. До этого шесть недель она лежала без сознания, оглушенная морфием, который без конца кололи ей в огромных дозах. В последнее время она весила не больше тридцати кило­граммов, и Таррас наблюдал, как в ее замутненном созна­нии странным образом оживали тени Дахау и Маутхаузена.

Когда все было кончено, он не заплакал, внешне никак не выдал своих переживаний, которые были за пределами слез, Джордж Таррас уже давно и определенно решил для себя, как поступит в случае смерти жены: он никому не со­общит об этом. Слишком хорошо представлял он себе, что произойдет потом: примчатся его студенты и коллеги по Гарварду, не считая бесчисленного множества друзей са­мой Шерл из журналистских и издательских кругов. Не­сколько ныне известных авторов, которых она то неистово защищала, то весело пощипывала в своих заметках, почли бы своим долгом приехать в Новую Англию.

Был только один человек, по поводу которого у него возникли сомнения: Дэвид Сеттиньяз. «Шерл относилась к нему, как к сыну». Он уже снял было телефонную труб­ку, но в последнюю секунду передумал, несмотря на горе и обрушившееся на него убийственное чувство одиночест­ва «Ну какого черта… Великий Боже… я же знал, что она скоро умрет, ведь, в сущности Шерл, уже несколько меся­цев мертва», - так, несмотря на тяжелое душевное состо­яние он еще подтрунивал над собой и, не утратив способ­ности иронизировать даже в такой момент, совершенно не мог себе представить, как будет говорить о ее смерти по телефону: «Ты же можешь разрыдаться, Таррас, вот сме­ху-то будет!»

Чтобы как-то продержаться, он занялся неотложными практическими делами: заказал самолет и катафалк к их прибытию в Бангор и сам выполнил все формальности, необходимые для перевозки тела из одного штата в другой. До Мэна он добрался к двум часам дня, еще два часа утря­сал кое-какие детали, связанные с похоронами, которые должны были состояться на следующий день. Около пяти часов вошел в опустевший и, как никогда, одинокий дом на высоком мысу между Блу Бей Хиллом и Пенобскотом. И тут, заваривая чай, Таррас ненадолго сломался. В тече­ние двадцати довольно тяжелых минут он никак не мог до конца прогнать из головы мысль о таблетках, лежащих в шкафчике ванной комнаты, и все бродил и бродил пустому дому, В конце концов верх одержало острое чувство юмора: мадам Каванаф принесет ему завтра булочки, которые печет три раза в неделю, бедную женщину может удар хватить, когда она увидит его отошедшим в мир иной, да еще в среду, в тот день, когда булочки получались особенно вкусными по никому неизвестной причине.

Он вышел на улицу. Два баклана, Адольф и Бенита, два идиота, восседали на крыше их гибнущего корабля, и были они так же печальны и не смешны, как бывают порой все живые существа. Они прилетали каждый год и неизменно проводили здесь лето. Скорее всего, это были уже не Адольф и Бенита, что в сороковые годы, но наверняка их прямые потомки. Ну разве могут так глупо выглядеть бакланы из другого семейства?

- Никогда не видел таких тупых животных, - вдруг произнес тихий и спокойный голос.

- Я сдал им жилище на девяносто девять лет, - ответил Таррас. - Но договор будет действовать и после окончания срока.

Он почувствовал, что рядом с Ребом Климродом стоит еще кто-то. Обернувшись, в нескольких метрах от него Таррас увидел Дэвида. И только тогда - что поделаешь - разрыдался по-настоящему.

На следующий день после погребения, на котором они присутствовали только втроем, Реб сказал, что хотел бы провести день-два в красном доме.

- Цвет, конечно, не имеет значения. Будем считать, что я навязываюсь.

- Предупреждаю, что буду храпеть, - ответил Таррас,

- Ведь не так, как ягуар у моих друзей. Да и усы у вас покороче.

Дэвид Сеттиньяз вернулся в Нью-Йорк. Оставшись од­ни, двое мужчин долго ходили вокруг дома. Несмотря на июнь, было очень свежо, дождь еще не начался, но было очевидно, что польет через несколько минут. Реб дрожал в белой хлопчатобумажной майке.

- Холодно?

- Перемена климата. Это пройдет.

- Или легкая лихорадка.

- Нас, шаматари, лихорадка не берет.

Но они вернулись в дом и даже развели огонь. Погово­рили о Монтене, Стайроне, Ба Цзине, Найполе, о живопи­си и многих других вещах, но Таррас, конечно, заметил, что Реб затрагивал все темы, за исключением тех, что имели непосредственное отношение к нему самому. Даже слово Амазонка, казалось, стерлось из его памяти. Мадам Каванаф приехала к половине четвертого на своей маши­не и привезла свежие булочки. Приготовила им чай и ска­зала, что это безумие разводить огонь в такую хорошую, пусть и немного сырую погоду (в этот момент дождь лил как из ведра), как в ее родной Ирландии. Она хотела ос­таться до обеда, но Реб поблагодарил ее, сказав, что это не нужно, он сам обо всем позаботится. Ирландка уехала.

- Вы позаботитесь обо всем! - воскликнул Таррас. - Будто мне сто лет!

- Вам семьдесят пять.

Кабинет с алыми стенами освещал только дневной свет из окна и огонь. В полумраке худое лицо Реба Климрода приобретало волнующие очертания. «Он практически не изменился после Маутхаузена. Таким и умрет. Шерл часто говорила мне, что это самый поразительный и самый отре­шенный человек из всех, кто когда-либо ходил по земле, а может быть, это просто существо с другой планеты». И он спросил громким голосом:

- Как вы узнали, что она умерла, Реб? От Джетро?

- Неважно. Но если вы, действительна, хотите знать…

- Вы правы: это не имеет значения.

- Расскажите мне о книге, которую вы пишете.

- Расскажите мне об Амазонии.

- Я не для этого приехал.

- Я прекрасно знаю, почему вы приехали. И именно поэтому… в связи с этим я хотел бы…

- Тш-ш-ш, - улыбаясь, остановил его Реб.

Он поставил на стол чашку с чаем, встал, сходил куда-то за своей холщовой сумкой и достал из нее три или четы­ре бутылки.

- Вы действительно собираетесь, пить этот китайский чай?

- Я не пил водки больше пятнадцати лет.

- А мне приходилось раза два-три в жизни. Они откупорили первую бутылку, и Реб заговорил о се­бе, о далеком забытом прошлом, Сицилии, куда он приехал с Довом Лазарусом, который на его глазах убил двух человек, Лангена и Де Гроота. В этот же день он рассказа историю о том, как с маяка на мысе Малабата в Танжер Дов стрелял по пролетающим чайкам и уговаривал убивать, из мести. Реб, конечно, не был пьян, он лишь смочил губы в грузинской водке, и явно не алкоголь пробуждал в нем воспоминания. Но Таррасу все было понятно: «Он никогда особенно не умел выражать в словах свою любовь или дружбу; какое-то очень сильное и целомуд­ренное чувство жило в нем и парализовывало красноречие. Но я уверен, что именно так, делясь воспоминания ми, он проявлял свои дружеские чувства ко мне».

- Не пытайтесь напоить меня, - сказал Таррас, один опустошивший к этому моменту три четверти бутылки. - Я - грузин по национальности, значит, почти русский или по крайней мере советский человек. И хотя я амери­канец до мозга костей, в моих жилах течет грузинская и украинская кровь. И какой бы крепкой ни была ваша гру­зинская водка,..

- Несим привез ее из Тбилиси.

- Великолепная водка.

- Я не хочу надоедать вам своими историями.

- Не будьте ослом, студент Климрод. Вы же прекрасно знаете, с каким интересом и даже волнением я слушаю их. Как, вы сказали, зовут того человека из Нюрнберга, кото­рый хотел уничтожить триста или четыреста тысяч наци­стов?

- Буним Аниелевич. Он умер. В один прекрасный день в восточных странах ему не нашлось места, и он уехал в Израиль. Его убили в Иордании во время шестидневной войны. Кстати, имя он носил уже другое.

Настала ночь, в десять часов с чем-то Реб сказал, что проголодался. Таррас попытался было встать, но, сделав несколько шагов, почувствовал, что его дом и, видимо, весь скалистый мыс, уткнувшийся в Атлантику, накре­нился. Поэтому он снова сел в кресло с подушками, поду­мав, что в данный момент у него самый богатый в мире слуга. Дождь перестал - слава Богу, хоть океан успоко­ился, стало тихо, только легкие звуки, похожие на урча­ние спящей собаки, еле слышно доносились с моря.

Реб принес омлет с салом и базиликом, который сам приготовил. Они разделили его и съели, запивая водкой; Джордж Таррас открыл вторую бутылку.

- Рассказывать другие истории, Джордж?

- Если надо, то можете даже сочинить их.

- Но я их и сочиняю, Джордж, а как вы думали?

Затем пошли рассказы об охоте в Австрии, о визите к Симону Визенталю, о погоне между Зальцбургом и Мерт­выми горами, озере под Топлицем, смерти Дова Лазаруса, вплоть до встречи с запуганным человеком, у которого бы­ло четыре паспорта на четыре разные фамилии… «Эйхман, представляете!»

Таррас уже дремал. Наконец совсем заснул. На следую­щий день он проснулся после полудня; язык был ватным, а в доме - полная тишина. Хозяин подумал, что остался в доме один. Он поспешил вниз и увидел Реба с телефонной трубкой в руке, тот говорил по-португальски, потом во время следующих переговоров…

- Кофе готов, - сказал Реб, прикрыв ладонью микро­фон. - Еще горячий. В кухне.

…продолжал говорить по-английски, затем по-немецки, по-испански и по-французски. За окном прояснилось, по­года была великолепной, небо - безоблачное, но уже под­нимался ветер. Они решили пройтись по песчаному пля­жу.

- Я сам добрался до постели или вы меня отнесли?

- И то, и другое в каком-то смысле. Адольф и Бенита сидели на своем посту и выглядели глупее, чем обычно.

- Реб, - сказал вдруг Таррас, - я хочу принимать в этом участие.

Он поймал взгляд серых глаз, и очень странное смуще­ние, такое же, как тридцать один год назад в Маутхаузене, вновь охватило его, но Таррас продолжал: - Я не так уж и стар. И вы прекрасно понимаете, на что я намекаю: на тот бой, который рано или поздно вы начнете или вам придется начать… Не знаю только, раз­вяжете ли вы его сами или вынуждены будете принять. Я - за первый вариант.

Реб нагнулся, поднял камешек и бросил его в море. Ка­мешек упал в воду между двумя бакланами, которые про­игнорировали его, преисполненные презрения.

- Вы уверены, что они живы?

- Абсолютно. Ведь я тоже жив. Реб разулся и вошел в воду, не обращая внимания то, что замочил полотняные брюки.

- Я еще не принял решения, - сказал он, покачав головой. - Пока бразильцы меня не трогают. Так же люди из Каракаса и Боготы.

- Так будет продолжаться недолго, и вы это знаете.

Молчание.

Реб снял майку. Обнажившись по пояс, он очень спокойно лег на воду, погрузился целиком, только лицо оста­лось на поверхности, глаза были широко открыты, чуть вытаращены и чем-то напоминали глаза утопленника. Таррас сел на свой любимый камень.

- Я не хочу оставаться в стороне, Реб, прошу вас. Очень прошу.

Реб исчез под водой, на этот раз нырнул и только через две бесконечные минуты появился на поверхности. Под­плыл к скалам, разделся догола, выжал мокрую одежду и надел снова.

- Вы были там только один раз, Джордж.

- Я терпеть не могу жару. Но не в лесорубы же я к вам нанимаюсь!

Снова молчание. Реб зашнуровывал свои теннисные туфли. И вдруг замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри:

- Я же сказал, что еще не принял решения. Так оно и есть. Я могу продолжать жить, как живу сейчас, оставив все по-прежнему.

- Сколько компаний вы на этот раз подключили?

- Сто одиннадцать.

- Официально они никак не связаны между собой?

- Никак.

- Существует ли малейший риск, что когда-нибудь кто-нибудь обнаружит, что вы единственный и подлинный их владелец?

- Не думаю.

Таррас размышлял. И наконец сказал:

- Вы правы. Конечно, можно «продолжать жить, как сейчас», по вашему выражению. В худшем случае одну из ваших ста одиннадцати компаний в чем-то могут обви­нить, но полагаю, у каждой есть своя свора адвокатов, один изворотливее другого. И я припоминаю, что кое-кто из ваших людей заседает даже в правительствах. Кажется, один из них - личный советник бразильского президента?

Реб улыбнулся:

- Да.

- Единственная реальная опасность, - продолжал Таррас, - революция, подобная кубинской, в Бразилии, Венесуэле и Колумбии. В принципе это маловероятно в ближайшие двадцать лет. И кроме того, всегда ведь можно договориться с небом, даже если оно красное. У вас по-прежнему великолепные связи с кремлевскими деятеля­ми?

- По-прежнему.

- Через Поля, Несима и этого американского коллек­ционера, собирающего живопись, а также другого, фран­цуза с рыкающим акцентом?

- Да, но есть и другие.

Таррасу даже удалось улыбнуться:

- Боже мой, Реб, вы же многонациональная компания в одном лице. Что я говорю! Вы - несколько таких компа­ний вместе. Наверное, вам ничего не стоит купить «Дже­нерал моторс» или «Эксон». Если не тех и других вместе. Я не ошибаюсь?

- Я об этом никогда не думал.

Они снова пошли рядом по дороге к дому.

- Реб, все очень просто: вы действительно должны при­нять решение. Но если по-прежнему будете хранить мол­чание, оставаться в безвестности, ничего не произойдет, ничего существенного, конечно.

Они вошли в дом.

- Но я-то знаю, что так не будет, - сказал Таррас.

- Не будет?

- Нет. Вы сами говорите: «Я еще не решил». Значит, думаете об этом. И уверен, сделаете, что решите. Убеж­ден, вы объявите бой. Страна уже создана, и об этом знает не только сотня наших людей. Неизбежно наступит мо­мент, когда вы заговорите. И я могу, думаю, что смогу по­мочь вам именно тогда. В последнее время я много раз­мышлял над этим. Наверное, и вы тоже.

Реб улыбнулся, взгляд его был непроницаем.

- Пойдемте, - сказал Таррас.

Он повел Реба в кабинет. Книги и блокноты были навалены здесь так, что человек, подобный Сеттиньязу, пришел бы в ужас.

- Вчера вечером, - продолжал Таррас, - перед тем как накачать меня столь бессовестным образом, вы задали вопрос, на который я не ответил…

Он взял одну папку и открыл ее.

Внутри лежал всего лишь один листок.

- Она здесь вся целиком, Реб. Сомневаюсь, что когда-нибудь ее опубликуют. Но я ее все-таки закончил. Все - здесь. Могу вам прочесть, если хотите.

- Я буквально сгораю от нетерпения, - с улыбкой от­ветил Реб.

- Сначала название: «О полной глупости легитимист­ского принципа в устройстве государств». Автор - Джордж Таррас. Теперь - текст. Первая глава. Кстати, других глав не будет. В первой и единственной главе ска­зано следующее:

«Легитимистский принцип государственного устройст­ва - странная и абсолютно нелепая концепция. Она не имеет никакого юридического смысла. В основе всякого го­сударства лежит исторический факт, а именно: в опреде­ленный момент у одного племени каменные топоры оказа­лись больше размером, чем у соседних племен, благодаря чему это племя и расквасило носы остальным. Поэтому напрашивается совершенно очевидный вывод, что ни одно из современных государств не имеет юридического права на существование».

Это все, Реб. Я считаю, что мое заключение очень убе­дительно.

- Реб, - сказал он, - я могу прочесть вам лекцию, могу…

- Я хотел бы прочесть несколько книг на эту тему.

- «Основы международного права» сэра Джеральда Фицмориса, «Международное сообщество как правовое единство» Мослера, «Принципы публичного международ­ного права» Поля Гюггейнема, «Законодательство о мире» Кавальери, «Договор о правах людей» Редслоба, основные курсы лекций, опубликованные Академией международ­ного права в Гааге; «Американский журнал по междуна­родному праву», «Журнал по международному торговому праву»… и, разумеется, я могу назвать еще Уэстлейка, Уитона, Рено, Альвареса и его великолепную книгу «Меж­дународное право в Америке»… А также Тункина - он был русским, - Хименеса де Аречагу, приехавшего к нам из Монтевидео, его книга только что вышла в издательстве «Вердросс и Симма», я еще не получил ни одного экземп­ляра, но могу достать… Не говоря уж об О’Коннеле, Келсене, фон дер Хейдте, Шварценбергере, Браунли и…

- Передохните.

- Вам понадобятся годы, Реб. Даже при вашей способ­ности читать со скоростью света.

Таррас дотронулся до одной из сотни книжных стоп, и она рухнула.

- Здесь многие книги есть, но не все, далеко не все. Вам придется кому-то поручить это, Реб.

- Вам?

- Почему бы и нет? Мне и всем юристам, конечно, раз­ных национальностей, которых можно собрать. Я могу да­же найти вам настоящего русского, гарантированного красного, не диссидента, с именем и связями в Кремле, хо­тя он живет в Лондоне и иногда в Финляндии. Он вошел бы в нашу группу и молчал бы, верьте Таррасу.

- А что будет делать эта группа?

- То, что вам требуется, Реб: попытается доказать, что страна, которую вы создали, может и должна существо­вать в том виде, как вы ее задумали, что она имеет на это право.

Реб еще больше вытаращил свои серые глаза:

- Я действительно настолько безумен, Джордж?

- Думаю, намного безумнее, Реб.

«Во мне, наверное, есть что-то от Диего Хааса, - думал Джордж Таррас. - Мы словно созданы, родились для того, чтобы подталкивать Реба Михаэля Климрода к выполне­нию его миссии на земле…» Но тут же спохватился: это оз­начало бы, что себе и Диего он придает слишком большое значение.

- Реб, - тихо продолжил Таррас, - я знаю, что мне семьдесят пять лет. И прошу об этом не как о милости, в которой вы бы мне не отказали, поскольку я остался один, и не во имя дружбы, которая, быть может, связывает вас со мной. А потому, что действительно могу создать такую группу и держать ее наготове до того момента, когда решите подключить ее.

Молчание, Затем Реб сказал:

- Я бы хотел, чтобы вы побывали на месте. Хотя еще раз. Вы уже приезжали однажды, в 1964 году.

- В 1965-м.

- В 1964-м, - с улыбкой поправил Реб. - 23 ноября 1964 года. Хотите пари?

- Да нет же, Господи, - ответил Таррас. - Мне слишком хорошо известно, что у вас за память. Вы можете даже, описать, как я был одет в тот день

- Белый костюм, галстук и платочек в кармашке - зе­леные, и панама, которая поразила Яуа и его сыновей. Они до сих пор над ней смеются. Джордж, я хотел бы, что­бы вы приехали в будущем году. Скажем, в феврале. Мо­жет быть, дождей будет поменьше в это время.

- Приеду. Если доживу, конечно.

- Если вы умрете, я вам этого не прощу. Пауза. Взгляд стал еще более сосредоточенным.

- Действительно можно найти солидные аргументы?

- Государство - это некое образование, имеющее свою территорию, население и правительство. К тому же оно суверенно и независимо и в таком качестве не подчи­няется другому государству или какому-то иному образо­ванию, а напрямую подвластно лишь международному за­кону. Только по одному этому вопросу поколения юристов могут спорить лет пять, не меньше.

- Я, наверное, не буду ждать так долго.

- Реб, даже сам термин «международное право» не имеет никакой серьезной юридической основы. Это просто перевод выражения «international law», которое употребил около двухсот лет назад некий Бентам. И он придумал его, наверное, в состоянии глубокого алкогольного опьянения. До него этого выражения не существовало. Употребляли просто латинскую формулу jus inter gentes, изобретенную другим чудаком по имени Виториа в XV веке или около того. Кажется, в 1720 году француз д’Агессо перевел jus inter gentes как «право в отношениях между нациями». Что было абсолютной наглостью, а главное - глупостью, если знать латынь. Добрейший д’Агессо уже тогда послужил своему властелину и Франции, превращавшейся в настоя­щую империю. А что касается англо-саксонских юристов, точно так же озабоченных тем, чтобы оправдать свои на­циональные завоевания и придать им законный характер, то они пошли по его стопам. Настолько, что старый до­брый Кант в своем проекте вечного мира…

Вход

Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов: