Глава 7. Часть 8. Черепаха на деревянной ноге

53
В ночь с 4 на 5 мая 1980 года около двух часов пополу­ночи Джордж Таррас окончательно убедился, что не со­мкнет глаз. В шестой раз с тех пор, как лег, он зажег лам­пу и, порывшись в куче книг, которыми завалил квартиру на Пласа, отыскал старого и любимого Мишеля де Монтеня, тот самый том, который когда-то давал читать чудом уцелевшему узнику Маутхаузена в Австрии.

«Круг замыкается».

Он бросил взгляд в открытое окно: в Сентрл Парке и при луне было совсем темно, кусты и аллеи в этот час ка­зались более дремучими, чем джунгли Амазонки. Таррас открыл Монтеня наугад. Книга III, глава II.

«Я выставляю на обозрение жизнь обыденную и лишен­ную всякого блеска, что, впрочем, одно и то же. Вся мо­ральная философия может быть с таким же успехом при­ложена к жизни повседневной и простой, как и к жизни, более содержательной и богатой событиями: каждый чело­чек полностью располагает всем тем, что свойственно всему роду людскому…»

Он взглянул несколькими строками выше:

«… Весь мир - это вечные качели. Все, что он в себе за­ключает, непрерывно качается: земля, скалистые горы Кавказа, египетские пирамиды, - и качается все это вме­сте со всем остальным, а также и само по себе. Даже ус­тойчивость - и она не что иное, как ослабленное и замед­ленное качание. Я не в силах закрепить изображаемый мною предмет. Он бредет беспорядочно и пошатываясь, хмельной от рождения, ибо таким он создан природою…»

«Сколько раз читал он эту книгу за все те годы, что хра­нил ее у себя, пока не вернул мне?»

Выйдя на середину комнаты, Таррас заметил, что на те­лефонной трубке горит красная сигнальная лампочка, а это означало, что ему позвонили, но думая, что он спит, передали сообщение на коммутатор.

Таррас снял трубку и стал ждать новостей. Ему ответи­ли, что несколько минут назад звонил некий господин Сеттиньяз, но услышав, что Таррас, возможно, спит, про­сто велел передать, что звонил.

- Соедините меня с ним, пожалуйста, - сказал Таррас телефонистке.

Трубку снял Сеттиньяз:

- Не могу уснуть, Джордж. Кручусь с боку на бок.

- Очень странное совпадение, студент Сеттиньяз, но я в том же положении. Может, весна действует. У меня есть лед и стаканы, и если вы принесете бутылочку…

- Через двадцать минут.

Ему хватило неполных пятнадцати. Они выпили, прав­да, не слишком много, очень довольные, что оказались вместе этой ночью. Тем не менее за несколько часов бу­тылку допили и увидели, как над весенней листвой в пар­ке занимается день. Говорили довольно мало, поскольку знали все, что могли сказать о самих себе, о Ребе - время, когда связанные тайной Короля, они скрывали что-то друг от друга, прошло.

Где мог быть сейчас Реб, они оба не знали и потому не обсуждали этого. Неделю назад Таррас отослал исчерпы­вающий отчет по составленной им и его командой с Мэди­сон-авеню компиляции юридических текстов. С тех пор - никаких известий. Сеттиньязу тоже нечего было расска­зать, он не видел Реба с тех пор, как они побывали в Экс-ан-Провансе.

Но ни того, ни другого это не удивляло и не огорчало. Если сложить воедино все время, которое за тридцать пять лет (без двенадцати часов) общения с Ребом они провели вместе, то при самом грубом подсчете получится не более ста - ста двадцати часов, когда они имели возможность воочию видеть Климрода.

Обоих удивляло теперь только одно: влияние, которое Реб тем не менее оказывал на их жизнь. Мало того - на жизнь сотен тысяч мужчин и женщин, судьбы которых он по меньшей мере изменил. А Сеттиньяз и Таррас были убеждены в этом.

… И еще в одном они были согласны друг с другом: если предположить, что Реб исчезнет, а это могло случиться в ближайшие десять - двенадцать часов, все равно создан­ная им чудовищная машина не остановится, будет кру­титься, создавая совершенно бесполезные богатства, ведь ему они будут уже не нужны.

И действительно, вовсе не исключено, что при столь со­вершенно налаженном механизме, семнадцать миллиар­дов долларов 1980 года через десять лет превратятся в тридцать или сорок, а к концу века их станет еще больше. Такое не укладывалось в мозгу, но казалось очень правдо­подобным, даже вполне вероятным.

Если только система, позволившая добиться нынешнего расцвета, доживет до того времени.

- Ну вот, мы уже расфилософствовались, - сказал Таррас. - А для этого сейчас не время. Пора собираться, студент Сеттиньяз. А то жалко же мы будем выглядеть, когда настанет час…

- Да, мы действительно не в блестящей форме, - ска­зал Таррас. - Если хоть наполовину вы нервничаете так­же, как я, мне искренне жаль вас.

Ему по крайней мере удавалось скрыть свои чувства за сарказмом и иронией. Сеттиньяз же не мог этого и был просто бледен.

Около девяти часов они вышли из такси неподалеку от входа в межконфессиональный религиозный центр. На площади, где расположено здание Организации Объеди­ненных Наций, было много народу, но не больше и не меньше, чем обычно. Машины с флажками, объезжая круглую площадку, подвозили делегации.

Первым, кого увидел Сеттиньяз, был Диего Хаас.

Маленький аргентинец стоял около входа в библиотеку имени Дага Хаммаршельда. Он был один. Прислонившись к стене, Диего с насмешливым презрением созерцал толпу твоими желтыми сверкающими глазами. Сеттиньяз хотел было подойти к нему и, преодолев свою антипатию к Хаасу, попытаться разузнать что-нибудь из того, что было на­верняка известно аргентинцу. «Но он же ничего не скажет. Если бы ему было поручено передать что-то мне или Джорджу, он бы уже сделал это. Диего наверняка видел, как мы подъехали, но притворился, что не замечает нас…»

Несмотря на легкий туман, поднимавшийся с Ист-Ривер, этот день, 5 мая, обещал быть по летнему теплым. Таррас и Сеттиньяз пошли прямо к железобетонной баш­не в тридцать девять этажей, детищу фантазии Ле Кор­бюзье.

Но они не вошли внутрь, а, повернувшись в сторону площади, застыли в ожидании у Колокола Свободы.

- Когда появится Арнольд Бам?

- Через двадцать минут должен быть здесь. Боже, Дэ­вид, посмотрите.

Взгляд Сеттиньяза скользнул по площади и задержался в том месте, куда указывал Таррас и где скопилась неболь­шая кучка людей. Худая элегантная фигура Поля Субиза выделялась на фоне пестрой толпы африканцев. Субиз улыбался, но невесело, почти смущенно, что ему было вовсе несвойственно.

Поль был не один: рядом шагали Несим Шахадзе и братья Петридисы.

А через минуту появились и остальные Приближенные Короля, сгруппировались, как перед атакой, но выраже­ние притворного равнодушия и натянутой вежливости со­хранялось на их лицах.

- Я не знал, что вы должны приехать… - с трудом произнес Сеттиньяз. Субиз покачал головой:

- Мы сами этого не знали, Дэвид. Он улыбнулся, и впервые в его лучащихся интеллектом глазах промелькнула тень неуверенности:

- Тут уж не до смеха.

Сразу после этого из толпы по очереди стали отделяться Черные Псы, которые в основном не были знакомы друг с другом; но всех их знал Сеттиньяз: первыми стали подхо­дить Лернер и Берковичи, чьи невозмутимые лица и тем­ные глаза удивительно соответствовали их фанатичному и таинственному поведению; идти вот так, у всех на виду, им, конечно, было нелегко. Мучительное чувство, разди­равшее Сеттиньязу душу, стало еще острее: «Он и их пре­дупредил, хочет дать понять, что все кончено. Может быть, он собирал их вместе, нет, скорее всего, отдельно». Второе предположение было, конечно, верным, так как за исключением Берковичи и Лернера, все мужчины и женщины, которые в течение многих лет приходили к нему кабинет, сталкивались, не зная друг друга, здесь, естественно, тоже были разобщены. Черные Псы стояли поодиночке, украдкой оглядывая все вокруг. Их оказалось человек тридцать, некоторые приехали из Европы, Азии и Африки.

- А вот и Бам, - сказал Таррас. - Вовремя приехал.

Было ровно девять часов тридцать минут, делегаты ста шестидесяти стран потянулись направо, чтобы занять места в высоком и красивом здании с куполом, где обычно проходят Генеральные Ассамблеи.

- Я должен сопровождать Бама, буду ждать вас там.

Сеттиньяз кивнул, не в силах произнести ни слова и еле сдерживая дрожь в руках. Таррас ушел вместе с челове­ком, приехавшим с Карибского моря; последний, словно торговый представитель, нес в руках длинный черный чехол с экстравагантным флагом. Одновременно слева, на углу библиотеки имени Хаммаршельда, началась какая-то суета. Сеттиньяз и сам удивился, что не подумал о них раньше: делегацию сопровождали Марни Оукс и Тражану да Силва, затем Маккензи, Кольческу, Эскаланте, Унь Шень и Уве Собеский, Дел Хэтэуэй, Этель и Элиас Вайцман, Морис Эверетт и многие другие; Сеттиньяз знал некоторых из них по именам, не более того, но было совер­шенно ясно, что все они прибыли с Амазонки.

До начала заседания оставалось совсем немного време­ни, и площадь была уже запружена народом. Сеттиньяз, будто его что-то подтолкнуло, стал искать глазами Диего Хааса, но маленький аргентинец исчез, во всяком случае, на прежнем месте его не оказалось. Волнение, чуть ли не страх тут же усилились еще на один градус: «Теперь уже недолго ждать». С правой стороны от Сеттиньяза Субиз говорил что-то по-французски, но как-то автоматически, и в голосе его звучали лихорадочные нотки.

Подъехала машина.

За ней другая.

И к той, и к другой были прикреплены зеленые флажки и небесно-голубые пропуска Организации Объединенных Наций.

Из первого автомобиля вышли четверо индейцев яномами, из второго - еще два индейца и Реб Климрод. Сет­тиньяз узнал Яуа. Вся группа во главе с Ребом направи­лась к входу; обут был только Реб, его спутники шествова­ли босиком, хотя надели брюки и полотняные рубашки.

И тогда по непонятной причине произошло нечто странное: люди сами собою встали в два ряда и смолкли и по образовавшемуся проходу с невозмутимыми лицами двинулись вперед Реб и индейцы. Маленький отряд напра­вился к зданию Генеральной Ассамблеи и, предъявив ох­ране пропуска, вошел внутрь.

- Пора, - сказал Субиз.

И пошел, за ним - остальные.

Один Сеттиньяз застыл на месте, отчаянно копаясь в своих ощущениях - этот человек вечно пытался во всем разобраться. Наконец он понял, что гордость, необыкно­венная гордость довлеет в нем надо всем остальным.

Площадь как-то сразу опустела.

Сеттиньяз подождал еще несколько минут, не зная, что делать. Он вовсе не был уверен, что хочет присутствовать при том горестном и мучительном - а это он знал точ­но - событии, которое произойдет и запомнится до конца дней. Ему изменило мужество. Реб сказал: «Я не знаю ни русского, ни китайского и очень плохо арабский. Но буду говорить по-английски, французски и испански, на трех официальных языках. Может, это мальчишество, Дэвид, скорее всего, так, но если бы существовал язык вненацио­нальный, я бы произнес речь на нем».

Сеттиньяз поднялся на тот этаж, где были расположены кабины синхронного перевода. Дверь в комнату ему от­крыл Таррас.

- Я уже боялся, что вы не появитесь, - сказал он. - Пришли вовремя. Арнольд Бам почти закончил свою при­ветственную речь, затем - его очередь.

- Я не останусь, - заявил Сеттиньяз, приняв наконец решение.

Колючие глаза Тарраса уставились на него из-под оч­ков, но взгляд был все же доброжелательным.

- Я не предполагал, что вы до такой степени чувстви­тельны, Дэвид.

- Я сам не замечал этого за собой, - ответил Сеттинь­яз хриплым голосом.

Он постоял на пороге маленькой комнаты переводчи­ков. Их было двое, мужчина и женщина, а перед ними, за стеклом, простирался огромный ярко освещенный желто­ватый зал. Прямо напротив Сеттиньяз увидел трибуну, на которую были направлены многочисленные прожекторы, а вокруг - светящиеся электронные табло с названиями государств, представленных в ООН.

- Начинается, - произнес Таррас…

… в ту секунду, когда Арнольд Бам закончил свое ко­роткое выступление.

Джордж Таррас наклонился вперед, почувствовал небывало сильное напряжение во всем теле, взгляд его стал пытливым и жестким, как у Диего Хааса. Бам сошел с три­буны под жидкие аплодисменты.

И вдруг воцарилась полная, но очень напряженная ти­шина, что ясно ощущалось даже через микрофоны; Сет­тиньяз увидел высокую худую фигуру Реба, поднимавше­гося на ярко освещенную трибуну. На лбу у него была все та же зеленая повязка; необыкновенно светлые, мечта­тельные глаза бесконечно долго осматривали ряды кресел, расположенных полукругом. Голос прозвучал спокойнее и размереннее, чем обычно:

- Меня зовут Реб Михаэль Климрод…

Сеттиньяз сделал шаг назад и прикрыл дверь комнаты. Прошелся немного по коридору и встал, прислонившись плечом к стене.

- Вам нехорошо? - с тревогой спросил охранник, уви­дев, как он побледнел.

- Да.

И опять пошел по коридору. Спустился в кафетерий и попросил стакан воды. Едва пригубив, почувствовал, что его вот-вот вырвет. Немного переждав, Сеттиньяз вышел на улицу.

Преодолев преграду в виде огромной железобетонной башни, закрывавшей доступ лучам, майское солнце осве­тило площадь. Сегодня 5 мая.

Тридцать лет назад (без шести часов) он ступил на тер­риторию Маутхаузена. Совпадение слишком знамена­тельное, чтобы быть случайным.

Сеттиньяз сел на ступеньку, не обращая внимания на недоуменные взгляды прохожих.

И вдруг почувствовал, что кто-то смотрит на него.

Он повернул голову: в тридцати метрах стоял Диего Хаас - желтые глаза расширены, на губах играет насмешли­вая улыбка. Кроме них, на площади не было почти никого.

Но аргентинец не сделал никакого движения навстречу, Сеттиньяз тоже не шелохнулся, ограничившись тем, что время от времени поглядывал на продолжавшего улыбать­ся Хааса.

Воспроизводить то, что в этот день сказал Реб Михаэль Климрод, конечно, бессмысленно. Иногда апофеоз обора­чивается крахом, слова, слишком красивые и лаконичные, становятся чуждыми, даже враждебными тому, кто их произносит, и никто уже не повторит их, никто не сохранит в памяти, они исчезнут вместе с оратором, станут рав­нозначны молчанию; в речи веков образуется пауза, а Ко­роль навсегда останется без королевства,

В кабинах переводчиков началась полная неразбериха, никто не знал, что делать, оратор выступал в трех ипоста­сях, без конца переходя с одного языка на другой. Да, пер­вым итогом выступления Короля было легкое смятение в переводческих рядах; их замешательство, неловкость, нервное заиканье передались всем делегатам, превратив­шись во всеобщий гул, раздражение и предчувствие ка­кой-то опасности, хотя и слишком далекой, чтобы быть реальной.

Закончив речь, Реб несколько секунд оглядывал зал, надеясь поймать ответный взгляд, увидеть в таких же се­рых, как у него, или черных, голубых глазах понимание проблемы, а не боязнь взглянуть ему прямо в лицо. На­прасно.

Голосование было самым непродолжительным в истории Генеральных Ассамблей. Сто пятьдесят четыре голоса - против предложения Арнольда Бама о создании нового государства. За - ни одного. Воздержавшихся - ни одного.

Джордж Таррас плакал.

Молчаливый поединок Сеттиньяза с Диего Хаасом длился двадцать минут.

Взглянув на часы, Диего начал действовать первым. Он отошел от стены, у которой стоял, направился в сторону подземной автостоянки и скрылся внутри.

Прошло еще пять или шесть минут.

Справа возникло какое-то движение? Вышли Яуа и его соплеменники. Тут же появился автомобиль. Как только все уселись, машина поехала в сторону Сорок восьмой улицы в восточной части города; то есть аэропорт Д.Ф.Кеннеди, как был уверен Сеттиньяз.

… Пока он провожал их глазами, появился Реб, один. Сеттиньяз встал, но больше не сделал никакого движения, не позвал его. Реб очень бодро прошел через площадь. Он ус­пел подойти к машине, за рулем которой сидел Диего Хаас, еще до того, как первая свора репортеров, выскочивших из зала, бросились за ним по пятам.

Только первым из этой шайки удалось щелкнуть затворами аппаратов, да и то Реба удалось снять только лишь со спины или три четверти оборота. Диего уже рванул машину, и колеса заскрежетали на бешеной скорости.

Рядом с Сеттиньязом кто-то заговорил. Он даже не повернул головы, душа его разрывалась от такой невыносимой боли, что даже сам он был поражен. Но глаза все же удалось сохранить сухими.

Сеттиньяз вспоминает:

«Никогда больше я не видел Черных Псов. В последую­щие дни они не появлялись на Пятьдесят восьмой улице.

Все было давно подготовлено на случай, если так или иначе мне придется удалиться от дел. Остальные Прибли­женные Короля, наверное, сделали то же самое, приняв необходимые меры предосторожности. Машина будет крутится в пустоте, быть может, целую вечность.

Ничто не изменилось в джунглях Амазонки. Королевст­во осталось без Короля, но пока еще существует.

Я не знаю, где находится Реб. С 5 мая 1980 года прошло девятнадцать месяцев и двадцать пять дней. Ни разу он не связался ни со мной, ни с Джорджем Таррасом. Я даже ез­дил к той женщине - художнице с Вашингтон Хайтс, так похожей на Чармен Пейдж, но она знала о нем еще мень­ше, чем я. Во всяком случае, больше с ним не встречалась.

Не думаю, что он вернулся в амазонские джунгли, ку­да-нибудь между Риу-Негру и Риу-Бранку или севернее, к индейцам гуаарибос, с которыми жил в молодости. Туда Диего не поехал бы с ним, но и нигде в другом месте он не появлялся: в его доме на Ипанеме теперь живут другие люди, и они не знают даже имен Климрода и Хааса.

Найти Убалду Рошу тоже было трудно. Пришлось ехать на пороги Каракараи. Но ни он, ни Яуа ничего не знали о Ребе, и, кажется, они не лгали мне. Слишком заметна бы­ла их собственная грусть.

По правде говоря, я даже не знаю, жив ли Реб до сих пор. Таррас уверен, что жив, но ведь Джордж верит тому, чему хочет верить. А я думаю то так, то эдак. И когда по­завчера, за три дня до Рождества, мне пришлось согла­ситься и выступить публично, я говорил только об этих моих сомнениях, и ни о чем другом. Я не романтик, в чем меня нередко упрекали…

… И сказал то, что думал.

Но стоя перед камерой, я представлял себе, что, может быть в этот момент Король, которого мало кто знает в ли­цо, слушает меня, смотрит на экран своими серыми мечтательными глазами. И мне казалось, что он живет где-то в этом мире, живет среди нас».

Вход

Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов: